Амвросий (Ключарев). Собрание сочинений. Том 5.

Содержание

Слово пастырское к духовенству Харьковской епархии. Пастырское увещание. Божиею милостию смиренный Амвросий Архиепископ Харьковский и Ахтырский православным христианам Харьковской епархии. Пастырское увещание. Смиренный Амвросий Епископ Харьковский и Ахтырский возлюбленным чадам моим о Господе, православным христианам паствы Харьковской. Речь произнесенная 23 апреля 1885 г. в Харьковском Дворянском Собрании. Речь произнесенная при открытии в Харькове сельско-хозяйственной выставки, в присутствии Ее Императорского Высочества Воззвание к Харьковской пастве о помощи соотечественникам, бедствующим по случаю бывшего в 1892 году неурожая. Ложные, мысли, бродящие в нашем образованном обществе. 1. 2. 3. 4. Живое слово I. II. III. IV. V. Два публичных чтения о свободе печати с точки зрения Православной Церкви I. II. III. О причинах отчуждения от церкви нашего образованного общества I. II. III. IV. О религиозном сектанстве в нашем образованном обществе Наставление детям, учащимся в сельских школах О кротком и жалостливом обращении с животными Речь о причинах чрезвычайного распространения пороков и преступлений в современном христианском мире I. II. III. Речь о делателях на жатве Божией I. II. III. Речь о практической борьбе христиан с современными заблуждениями и пороками I. II. III. Объяснение по поводу напечатанных «двух характерных писем» Речь при освящении нового дома Харьковской Конторы Государственного Банка, 7-го января 1901 г. Слово о благодатном мире Речь о гордости вообще и современной в особенности I. Что такое гордость по учению христианскому? II. О гордости. III. IV. О гордости, как главнейшей причине современных заблуждений и пороков. Приложения Жажда слова Божия в простом народе. Церковь в Сокольниках Речь при открытии двух домов для семейств погибших воинов при Мариинском благотворительном приюте Братолюбивого Общества, 14-го сентября 1878 года. Речь произнесенная на храмовом празднике во 2-й московской военной гимназии, 8 ноября 1879 г. Попечительный совет о приходских бедных, при Казанской, у Калужских ворот, церкви, в Москве Первый год Второй год Третий год

 

Слово пастырское к духовенству Харьковской епархии.

Возлюбленные о Господе братия и сослужители!

В короткое время служения моего в Харьковской епархии, к величайшему утешению моему, я успел убедиться, что народ, вверенный Промыслом Божиим моему и вашему попечению, отличается искренним благочестием и любовью к святой Церкви. Во дни праздничные, храмы Божии полны молящимися, усердие к слушанию слова Божия в них великое, готовность к делам благим – нелицемерная. Пред нами духовная нива, как земля здешнего края, тучная и способная к плодородию, – только, чтобы не стояло дело за нами, делателями и сеятелями на ниве Христовой.

Известно вам, каким опасностям в наше время подвержены и добрые, искренно преданные Церкви, православные христиане. С одной стороны, путем одностороннего – образования, ложно поставленного воспитания и неблагонамеренных сочинений, идут к ним целые потоки ложных мыслей, противных вере Христовой учений и превратных понятий о жизни нравственной, общественной и семейной. С другой стороны направлены, особенно на простой народ, от расколо-учителей и сектантов тайные происки и клеветы на чистоту исповедания и святость установлений самой Церкви нашей. С той и с другой стороны, те и другие враги пользуются всеми нашими недостатками, всякими нашими ошибками и слабостями, чтобы в них найти поводы к нареканиям и порицанию Церкви, которой мы поставлены служителями, стражами и защитниками. Великая нужна с нашей стороны бдительность, осторожность и ревность в прохождении нашего святого и высокого служения. Посему прошу и молю вас, братия, священнослужители и все члены церковных принтов,– каждый по роду и чину своего служения,– примите от меня с любовью следующие советы и указания.

Прежде всего, совершайте неленостно, неспешно и, по возможности, часто богослужение. Ныне, особенно по селам, распространилось мнение, что народу в церковь ходит мало и что служить поэтому, особенно в будни,– не для кого. Как не для кого? Бескровная жертва Христова приносится за весь мир, за присутствующих и отсутствующих, за живых и умерших. Молитесь о тех, которые по неотложным нуждам житейским не могут быть в храме, о тех, которые по испорченности и беспечности о своем спасении ленятся посещать храм, и, наконец, о тех, которые по ложным понятиям почитают лишним быть в храме. Молитесь о возбуждении и вразумлении ленивых и небрежных, о просвещении и обращении на путь истины заблуждающихся; молитесь о болящих, скорбящих, бедных и сирых, о всех, по выражению Церкви, требующих от Бога помощи и заступления. На то вы и поставлены волею нашего Пастыреначальника, Господа Иисуса Христа. Да не останется по нашему небрежению втуне, неупотребленною в дело спасения людей вверенная нам великая тайна Его крестной жертвы, которая по Его завету должна быть постоянно приносима в Его Церкви богоустановленным священством. Совершайте возможно чаще св. литургии и для самих себя. Не ждите, когда вас об этом попросят; вы сами прежде других нуждаетесь в этом, чтобы благодатию Божиею удержаться вам на высоте нашего святого звания и служения. Отвергайте, как богохульные; опасения, будто по бедности церкви у вас не достанет средств на потребности богослужения, при частом его совершении. Оскорбительно для Главы Церкви, нашего Господа, обидно и для самой Церкви и чад ее думать и говорить, что при усердии священника к частому богослужению у него недостанет для литургии вина, просфор, свеч, ладану и пр. Неленостно служите и молитесь вы,– явятся и сомолитвенники, принесут и все нужное для богослужения. Когда священнослужитель этому не верит, – знак, что он не понимает ни своего положения, ни достоинства Церкви, которой служит, или находит в этом только предлог для своей лености.

Не переставайте изучать Слово Божие, читая его ежедневно, хотя малыми частями. Это дело величайшей важности. С переводом Библии на русский язык, попечением Святейшего Синода, ныне облегчен нам труд разумения Священного Писания. Если по учению Церкви, без чтения Слова Божия никому из верующих нельзя поддержать в себе духовной жизни и благочестивого настроения: то тем паче невозможно священнослужителю без частых ударений в сердце его благодати, присущей Слову Божию, удержаться бодро и трезвенно в деле своего служения и требуемых им правилах жизни среди неизбежных развлечений житейской суеты. Слово Божие вызовет в вас потребность и вообще к духовному чтению, а главное, обогатит вас духовным ведением, столь необходимым для советов и наставлений чадам вашим по духу и особенно для церковной проповеди.

Проповедуйте Слово Божие в каждый воскресный и праздничный день обязательно и неуклонно на литургиях в узаконенное время. После богослужения и молитвы это главнейшая наша обязанность. И нет нам ныне ни причины, ни предлога к уклонению от этой обязанности, и нечем защититься от угрожающего нам за опущение ее тяжкого осуждения от Бога и от людей. Не все способны к составлению собственных своих поучений, многим и способным могут препятствовать в этом поистине трудном деле приходские требы и другие неотложные дела; но это не от всех и не всегда требуется. Между тем, сколько у нас ныне, по милости Божией, готовых духовных книг и поучений наших знаменитых пастырей и известных проповедников! Сколько переведено на русский язык свято-отеческих творений! Какой обильный источник назидания заключают в себе Четьи-Минеи Святителя Димитрия Ростовского и поучения Святителя Тихона Задонского! Отмечайте статьи наиболее понятные для народа и близкие к его духовным нуждам и, оставив всякую ученую гордость, читайте их своим прихожанам. По жажде их к слушанию, вы увидите, как этот труд ваш для них благопотребен; а при некотором постоянстве в этом труде вы и сами найдете в нем истинное утешение, и потом всякое опущение в нем, для вас самих, для вашего сердца и совести, будет казаться прискорбною утратою. В прежнее время были пастыри – простецы, без научного образования, но были учительны и народ держали крепко в «ограде Церкви. Нам-же, получающим ныне образование на средства Церкви, какое может быть оправдание в упущениях относительно именно той самой обязанности, для наилучшего исполнения которой образованием мы в течение многих лет были подготовляемы? Если же кто из нас, сверх поучений, предлагаемых в церкви при богослужении найдет возможным в храме, в своем доме, или в другом приличном и месте и в удобное время занимать народ чтением и беседами, особенно с обучением мирян церковному пению,– всякий подобный труд будет принимаем и поощряем мною с особенною признательностью.

Будьте с народом ласковы, любовны, приветливы, помня слова св. Апостола Петра: „пасите Божие стадо – не господствуя над наследием Божиим, но подавая пример стаду» (1Пет. 5, 2. 3). На всякую требу для прихожан идите с готовностью, как на дело Божие, напоминая себе, что Он вас зовет, а не люди, и совершайте все святые таинства и молитвословия со страхом и благоговением, вспоминая страшное прещение Божие: проклят человек творяй дело Господне с небрежением (Иер. 48, 10). Как великого преступления, берегитесь вымогательства и притязательности по отношению к прихожанам. Ничто так не отталкивает их от служителей Церкви, как подобные насильственные требования вознаграждения, особенно еще и с замедлением в исполнении прямой вашей обязанности. Правда, у вас есть свои нужды, содержание дома, воспитание детей; но может-ли быть вам и семействам вашим полезен прибыток, называемый у Апостола неправедным (1Пет. 3, 2), на котором нет благословения Божия? Лучше потерпеть нужду и лишения в ожидании помощи от Господа, верховного Архиерея нашего, прошедшего небеса (Евр. 4, 14) и видящего непрестанно и нас, и жизнь нашу, и все ее обстоятельства, чем, вопреки Его воле, нашими скудными силами стараться устроить наше благосостояние. Не увлекайтесь и не обольщайтесь современными, доведенными ныне до крайности, рассуждениями об улучшении вашего быта средствами, выходящими из круга, очерченного для быта, для труда и обеспечения вашего Самим Богом, делу которого вы служите, и правилами святых богоносных отцев. Еще колену Левиину при назначении участков народу израильскому в земле обетованной Господь сказал: „в земле их не будешь иметь удела, и части не будет тебе между ними. Я часть твоя, и удел твой среди сынов израильских» (Чис. 18, 20). Как-же мы можем найти свою часть достатка в мирских оборотах и промыслах, когда ее там Господь не положил для нас? Наше питание от алтаря Господня, нам „Господь повелел жить от благовествования“ (1Кор. 9, 13. 14), наше обеспечение в любви народной, а права на эту любовь приобретаются заботами нашими о вверенных нам душах христианских, трудами для просвещения народа, для его нравственного исправления и благоустроения его жизни. Сейте полною горстью в народ духовное и по слову Апостолу, в обилии пожнете от него телесное (1Кор. 9,11).

Живите в мире и любви между собою и с прихожанами вашими. Ссоры и тяжбы, вчинаемые или поддерживаемые членами причтов, которые больше всех должны помнить заповедь Господню, запрещающую приступать к алтарю с сердцем, исполненным вражды и злопамятства (Мат. 5, 23. 24), – эти ссоры сами по себе, помимо всяких судебных доказательств о виновности, или невиновности спорящих служителей Церкви,– всех их равно подвергают справедливому порицанию и осуждению. Не виновны ли они, когда у них нет настолько любви, смирения и снисхождения, чтобы потушить всякую вражду между собою и с людьми сторонними? Не виновны ли они пред Господом, служителями которого именуются, когда не умеют простить обидевшего их, или испросить прощения у того, кого сами обидели по человеческой немощи, или неосторожности? Какое унижение для служителей Церкви оглашать свои слабости судом, искать себе свидетелей, или защитников перед судом между прихожанами, для которых должны служить примером добродетели, или употреблять для своего оправдания кривые пути и происки! Много, по несчастию, печальных явлений в этом роде замечается ныне между духовенством! Относитесь друг к другу с должным вниманием и уважением; низшие к высшим и старшие к младшим – с почтением и послушанием; к недостаткам всех ближних ваших – с терпением и снисхождением, – и не будет у вас поводов ко вражде и тяжбам.

В домашней жизни не уклоняйтесь от простоты и бережливости, не увлекайтесь много современными удобствами жизни и особенно всюду усиливающеюся роскошью. Господь обещал оградить вас от лишений и недостатков, но жизни роскошной вам не обещал (Лук. 22, 35). Жизнь выше состояния ныне и есть главная причина искания непрямых и неодобряемых совестью путей к приобретению. В воспитании детей предпочитайте благонравие, привычку к труду и практическую дельность тому лоску светской образованности, который молодых людей делает требовательными выше состояния их родителей. Особенно сыновей держите строго в послушании уставам Церкви, поддерживайте в них дух благочестия и не направляйте их добровольно и усиленно к светским родам жизни, чрез что год от году больше похищаются дарования у Церкви Божией, для которой они так нужны. Вообще же относительно семейной жизни поминайте знаменательное слово Апостола: аще кто своего дому не умеет правити, како о Церкви Божией прилежати возможет? (1Тим. 3, 5).

Вы скажете мне: мы все это знаем. Верю; аще сия веете, блажени есте, аще творите я (Иоан. 13, 17); но опыт говорит, что для исполнения нами обязанностей наших мало одного познания о них. Все мы нуждаемся в напоминании о них, в разъяснении нам нашего положения, которое иногда, по немощам нашим осложняется и запутывается; все нуждаемся в поддержке и поощрении. Примите же, повторяю, – это слово мое с такою же любовию, с какою я обращаю его к вам. Мы вместе будем призваны на суд Господень, где должны будем дать отчет о приставлении домовнем (Лук. 16, 2), об употреблении даров благодати Божией, сообщенных нам для служения нашего при рукоположений. Не должны ли мы поддерживать друг друга в нашем служении и облегчать друг другу тяжесть ответственности? Молитесь о мне, как и я долгом поставляю молиться о вас. Бог же милосердия и щедрот да поможет нам в великом деле служения нашего, да соединит нас во едином духе ревности о славе имени Его и о благе святой Его Церкви, да укрепит нас в немощах наших, и всех нас да спасет и помилует.

Мир вам и Божие благословение!

Пастырское увещание. Божиею милостию смиренный Амвросий Архиепископ Харьковский и Ахтырский православным христианам Харьковской епархии.

Благодать вам и мир от Бога Отца и Господа нашего Иисуса Христа.

Господь наш Иисус Христос и святые его Апостолы заповедуют пастырям Церкви под опасением страшного суда Божия блюсти и охранять вверенную каждому из них паству от хищных волков, т. е., еретиков и лжеучителей, стремящихся „распугать и расхитить “словесных овец (Иоан. 10, 12) искупленных кровью Христовою и спасаемых благодатью Св. Духа в лоне святой Православной Церкви.

В страхе вечного осуждения за нерадение о долге моего служения, и в скорби сердечной я обращаюсь к вам, возлюбленные чада мои о Господе, с мольбою и увещанием: берегитесь. Хищный волк рыщет по всей южной и юго-западной России, распространяя лжеучения, и проник уже в нашу харьковскую епархию, и в самый город Харьков; имя ему – Штунда. Он расхищает в настоящее время бедных, простых и несведущих в вере православных людей; но именно в этом и кроется величайшая для нас опасность. Чем меньше сведущ человек, тем легче его соблазнить и развратить, а при незнании учения веры и неспособности к правильным рассуждениям, тем труднее возвратить его на путь истинный. А в чем сила нашей Церкви? Наиболее в простой, сердечной и крепкой вере миллионов русских людей. В чем обеспечение могущества и величия нашего отечества. Наиболее в целости и безопасности нашей Православной Церкви.

Что же такое штунда? – Это подступ к нашей Церкви одного из двух давних ее врагов. В западном крае России стремится сокрушить православие вера латинская, римско-католическая, а к нам хитро подступает вера немецкая, протестантская.

Немецкая вера дает себя знать в самом названии штундистами развращаемых ею наших несчастных русских людей. Это название происходит от немецкого слова -штунде – час, и означает часы собраний наших новых еретиков. Но еще виднее это покушение немецкой веры поколебать в нашем крае православие – из тех мыслей, которые от немцев заимствовали и стараются распространять между, своими наши штундисты.

В одинадцатом столетии по Рождестве Христове отделилась от единой истинной вселенской Церкви Церковь Римская или Латинская по вине Римского папы, назвавшего себя, вопреки слову Божию, видимою главою Церкви, а в последнее время – и непогрешимым; а в шестнадцатом веке отделились от нее в виду многих ее заблуждений немецкие религиозные общины под руководством Лютера, получившие название лютеран или протестантов и раздробившиеся на бесчисленные секты, распространенные по Европе и особенно в Америке. Ученые люди знают отличия этих исповеданий и особенно -лютеранскаго (от которого и идет штунда), от учения и уставов нашей восточной греко-российской Церкви, пребывающей, по благодати Божией, верною священным догматам и канонам древней Церкви вселенской; но простые наши христиане православные, не зная, откуда идет это новое для них учение, соблазняются им, так как оно лукаво обещает им свободу от влияния духовенства, от строгих правил и уставов нашей Церкви, и от тягостного для нерадивых людей говения и приготовления к приобщению св. Тайн. Нарекания на духовенство и глумление над обрядами нашей Церкви и служат в руках врагов наших главным средством для совращения неосторожных в ересь штунды.

По следующим признакам вы, возлюбленные, можете узнать, что штундисты суть именно последователи немецкой, или протестантской веры. Вера протестантская принимает, как источник вероучения, одно Священное Писание с нравом каждому понимать и толковать его по-своему, и отвергает священное предание, учение св. отец и правила вселенских соборов, – и штундисты – тоже. Вера немецкая протестантская отрицает молитвы и ходатайство о нас святых и даже пресвятой Богородицы, поминовение усопших, почитание св. икон и мощей угодников Божиих, – и штундисты – тоже. Вера протестантская не имеет епископов и правильно, чрез преемственное рукоположение от Апостолов, поставленных священников, а только учителей, отрицает седмеричное число св. Таинств и самое Таинство Тела и Крови Христовых сравняла с простым обрядом, а штундисты пошли еще дальше, – они совсем отвергают и священство, и Таинство Причащения. Штундисты поют песнопения, какие дают им их совратители, не потрудившись изучить дивные песнопения нашей Церкви; они прячутся для своих собеседований в уединенные места, как будто им запрещены нашею Церковью чтение книг и благочестивые беседы; они перестают посещать храмы, лишая себя богослужения, и утешаясь тем, что вот-де мы сами все можем составить себе по-своему, не понимая, кто ими руководит, и куда вражеская рука их направляет. Покушения врагов наших поколебать Богом дарованную силу и государственное могущество нашего отечества вы знаете; знайте же и их затаенные, но настойчивые усилия сокрушить нашу силу в самом сердце, – в наших священных убеждениях, в нашем исповедании единой истинной православной веры и в нашем послушании единой истинной Православной Церкви.

Итак, молю вас, возлюбленные, будьте бдительны. Вы, верующие, вместе с нами составляете сущую на земле воинствующую Церковь; вместе с нами вы ее и охраняйте. Св. Иоанн Златоуст говорит, что пастыри и учители Церкви преподают учение слушающим, но слушающие должны передавать его в свои семейства и в круг своих знакомых. Пастыри не могут быть везде, все видеть и знать, за всем наблюсти; сами православные христиане, знающие друг друга, должны вразумлять и охранять себя взаимно. По мыслям, которые мною указаны, вы легко узнаете штундистов; отмечайте их, указывайте их священникам для вразумления; остерегайтесь распространителей штунды, – каковыми во многих местах были крестьяне, возвращающиеся с заработков из немецких колоний, отставные солдаты, писаря, железнодорожные служители, подозрительные книгоноши и пр. Весь свет знает, возлюбленные, что все вы готовы за веру нашу православную и Церковь святую кровь пролить и жизнь свою положить, но помните, что эта пламенная ревность по вере и Церкви охраняется только духовною бдительностью и разумною твердостью в исповедании и охранении догматов св. веры и уставов Церкви. Если допустим врагам расхищать людей православных, развращать их умы и отдалять их от Церкви, то и за веру нашу и за православное отечество наше постоять будет некому. Паче же поучайтесь в слове Божием, читайте книги, изъясняющие учение святой православной веры, и обличающие заблуждения; в затруднительных случаях обращайтесь к пастырям Церкви. Соблюдайте церковные уставы, преуспевайте в благочестивой жизни, посещайте неуклонно храмы Божии, и молитесь вместе с нами Пастыреначальнику нашему Господу Иисусу Христу, да сохранит Церковь Свою невредиму и незыблему, и нас в вере истинной да утвердит, от соблазнов да охранит и да сподобит нас благодатью Своею в мире и единомыслии житие наше приити и вечное спасение улучити. Аминь.

Пастырское увещание. Смиренный Амвросий Епископ Харьковский и Ахтырский возлюбленным чадам моим о Господе, православным христианам паствы Харьковской.

Благодать Вам от Бога Отца и Господа нашего Иисуса Христа.

По обязанности пастырей блюсти благочиние церковное, я имею нужду обратиться к вам, возлюбленные чада мои о Господе, с словом пастырского совета и увещания.

Вы любите святую Православную Церковь, посещаете в урочные времена храмы Божии, с усердием их созидаете и украшаете; видя это, мы радуемся о вас и благодарим, за вас Господа, возгревающего благодатию Своею в сердцах ваших благоговение и любовь к Нему. Но и при искренней любви к Господу, св. Его Церкви и храмам Божиим, когда нет в нашей стороны ко всему нашему поведению должного внимания и осторожности, легко можно допустить действия, которые не соответствуют этой самой любви нашей и благоговению к Богу. Конечно, по неведению и недоразумению нередко вы дозволяете себе приносить в св. храмы дары, не соответствующие ни вашему усердию, ни святости храма и богослужения. Таковы часто видимые нами в храмах недоброкачественные свечи, поставляемые вами пред святыми иконами, просфоры, подаваемые в алтарь к жертвеннику Господню, и красное вино для Св. Таинства Причащения.

По уставу церковному свечи, приносимые в храмы, должны быть из чистого пчелиного воска и издавать благоухание меда и сота, с сладостью и благовонием которых сравниваются в Св. Писании словеса Закона Божия (Пс. 18, 11. Пс. 118, 109). Издревле благочестивые предки наши свято хранили этот священный обычай, но ныне дух неразборчивой промышленности и корыстолюбия проник и в это святое дело изготовления восковых свеч для храмов Божиих. На промышленных заведениях, иногда и не христианскими руками изготовляются свечи с примесью разных сторонних веществ, которые отнимают у них достоинство и соответствие священному их назначению. Такие свечи оставляют на руках сальность и дурной запах, при горении оплывают, дымят и коптят св. иконы, иконостасы и священную утварь, так что от их копоти и недавно обновленные храмы темнеют и теряют свой благолепный вид, от чего пропадают напрасно и ваши благочестивые жертвы на их обновление и украшение. Вы покупаете такие свечи на рынках и несете их в храмы, не подозревая, что приносите жертву нечистую и потому, без сомнения, Господу неугодную. Не подобает быть сему, возлюбленные.

То же бывает и с просфорами. Просфоры, по уставу церковному, должны быть изготовляемы нарочито для сего избираемыми благочестивыми людьми, в монастырях монахами, а в приходах вдовицами и девами, из чистой пшеничной муки, приличного, им усвоенного вида. Но вы покупаете на торжищах просфоры черные, иногда черствые, запыленные, неприличного вида, несете их к алтарю Господню, и тем вынуждаете священников изготовлять из них св. Агнец для великого Таинства Св. Тела и Крови Христовой, и вынимать из них за здравие живых и за упокой усопших части, которые по чину литургии, по совершении Таинства, погружаются в Св. Кровь нашего Господа с словами священника: отмый Господи грехи поминавшихся зде Кровию Твоею честною. Не оскорбительны ли для сего Таинства просфоры нечистые, и не требует ли подобное злоупотребление немедленного исправления?

Наконец, нередко и красное вино вы приносите для литургии за упокой усопших (а иногда покупают и сами церковные старосты для богослужения), совсем не похожее на сок виноградной лозы, чем оно быть должно, а представляющее какую-то острую, неблаговонную, окисшую смесь, напоминающую тот оцет или уксус, с желчью смешанный, который воины давали пить Господу во время Его распятия (Матф. 27, 34–38). И такое вещество, особенно вместе с черною просфорой, предлагается для великого Таинства; не грех ли это?

Вы приносите Господу жертву от усердия, зачем же вредите вашему благочестивому делу недостойным его исполнением? Свечи на рынке дешевле, просфоры и вино хорошее дороже. Но зачем вы избираете для Господа худшее и более дешевое, а не лучшее и более ценное? Он дает вам дары Своей милости для потребностей вашей жизни, – и хлеб, и плоды, и вино, и елей и все прочее, – не избирая для вас из хорошего худшее, а вы иногда проходите лишнее пространство, чтобы купить свечу не в храме, где свечи всегда есть, а на рынке, где дешевле; а просфор и вина не заботитесь покупать там, где можно найти лучшие. Лучше ставьте пред иконами свечу меньшую, но чистую, лучше приносите свечи в храм и от усердия вашего просфоры и вино реже, но надлежащего качества. Не свеча, не просфора и вино, а доброе расположение сердца вашего нужны Господу. Зачем же вы допускаете непрямоту и неправоту в сердцах ваших, которые и жертвы ваши делают недостойными святого имени Божия?

В ветхом завете Господь устами пророка Малахии так укорял священников за принесение недостойных жертв к святому жертвеннику: „вы приносите на жертвенник мой нечистый хлеб, и говорите: чем мы бесславим Тебя? Тем, что говорите: трапеза Господня не стоит уважения. И когда приносите в жертву слепое, не худо ли это? Или, когда приносите хромое и больное, не худо ли это? Поднеси это князю; будет ли он доволен тобою, и благосклонно ли примет тебя? говорит Господь Саваоф. Итак, молитесь Богу, чтобы Господь помиловал вас; а когда такое исходит из рук ваших, то может ли он милостиво принимать вас? говорит Господь Саваоф“ (Мал. 1, 7–9). Ныне жертвы новозаветные суть жертвы бескровные: хлеб, вино, елей, ладан, свеща и проч., но смысл и значение их то же, а заботливость о достоинстве их от нас, чад нового завета, удостоенных высшей благодати Божией, должна быть еще большая, чем от чад церкви ветхозаветной. Не вынуждайте ваших священников принимать от вас недостойные Господа жертвы и не подвергайте и их и себя осуждению. Все будем „молиться Богу, чтобы Он помиловал нас, и да не исходят недостойные жертвы от рук наших “.

Итак, прошу и молю вас, возлюбленные, обращайте должное внимание на дары, вами Богу приносимые. И свеча неблаговонная и коптящая, и просфора черствая и нечистая, и вино окисше, – это то же, что жертвенное животное слепое и хромое. Покупайте свечи в самых храмах у церковных старост, которые и с своей стороны не будут брать на душу греха, держа в церковном ящике свечи, недостойные храма Божия; берите просфоры у людей для изготовления их уполномоченных, а где нет просфирниц, там избирайте их из благочестивых вдовиц и дев, преимущественно сиротствующих и требующих вашего попечения и призрения. Что же касается красного вина, то покупайте его у торговцев богобоязненных, понимающих для чего это вино назначается. Ныне, по милости Божией, есть в нашем отечестве и свои виноградники, доставляющие хорошее красное вино. Правда, вдали от городов, по селам, не легко приобретать хорошее вино, но для такого важного дела, как изготовление вещества для Св. Таинства Тела и Крови Христовой, можно употребить и особенную заботу и лишний расход и труд. Все хорошее и доброе с трудом делается, легко только грешить.

Молю Господа, да дарует Он всем нам дух ведения, благочестия и страха Божия; да будет вера наша в Него правая и живая, любовь к Нему искренняя и полная, благоговение совершенное, да будут и жертвы наши чистые и Ему благоугодные.

Речь произнесенная 23 апреля 1885 г. в Харьковском Дворянском Собрании.

Милостивые Государи!

Приношу вам глубочайшую благодарность за то, что вы доставили мне духовное утешение помолиться вместе с вами – и удовольствие принять участие в этой трапезе и беседе вашей. Прошу с любовью принять мои приветствия и благожелания, которые хочу вам высказать по долгу моего служения.

Вы празднуете столетие знаменитой Грамоты, которою Екатерина Великая из древних именитых русских родов округлила вас в особое высшее сословие, оградила и почтила особыми правами и преимуществами. Сто лет – много времени даже и в жизни народа. В такой значительный период много могло произойти самых разнообразных явлений и в жизни вашего сословия. Конечно, на виду у всего нашего отечества прежде всего стоят великие заслуги дворянства русского на полях брани, в царских советах и правительственных учреждениях, в многочисленных опытах высокой честности, любви к родине и самопожертвования; а в последнее время мы и своими глазами видели беспримерные в истории ваши подвиги в освобождении миллионов русского народа от крепостной зависимости. Но жизнь человеческая идет так, что вместе с великим и благотворным всюду и незаметно прокрадывается в нее что-нибудь и требующее исправления, предосторожности и, во всяком случае, бдительного внимания для охранения себя и других от ошибок и опасностей. Простите, если я, как служитель Церкви, с откровенностью для блага вашего и нашего любезного отечества укажу вам нечто в этом роде, проверяя ваше настоящее положение по тем главным идеям, которые положены в основание дарованной вам дворянской Грамоты.

Четыре идеи составляют ее главное содержание. Во-первых, неприкосновенность Всероссийского Престола и Самодержавия Государей наших, как основного принципа существования, безопасности, чести и славы нашего отечества; во-вторых, идея дворянства, как ограды, крепкой стены, живой изгороди, охраняющей и стерегущей Высокий Престол великого русского царства. Третья идея, – это народ русский, – эта почва, этот грунт, в котором углубляется и откуда питается и получает свою мировую силу, свое высокое историческое значение и Самодержавная власть, и все составляющее цвет и славу нашего отечества. Четвертая идея, лежащая в основании трех первых, – идея, так ясно рисовавшаяся в великом уме Великой Государыни, – идея Русского государства, Самодержавием управляемого, дворянством предводимого, народом созидаемого.

Проверьте себя по этим основным принципам, из которых так ясно выступают ваше призвание и ваши обязанности, истекающие из самых дарованных вам преимуществ.

Русский Царь! Самодержавный Русский Государь! Священная глава могучего, великого Русского Царства! – При одном этом имени у кого из истых Русских дворян не дрогнет не только благоговейным трепетом, но и любовью и радостью сердце? Кто из вас хотя на минуту усумнится и остановится отдать все свое и всего себя на службу, на труд, на жертву по единому мановению нашего природного Великого Государя? Но не замечали ли вы, что нередко и при нашем глубоком убеждении в важности и благотворности общего начала, при сознании цельности нашего настроения, прокрадываются между нами и в нас самих частности, подробности, при тщательном разборе оказывающиеся в противоречии с общим течением жизни? От этих противоречий (вы их понимаете) в последнее время не убереглось и дворянство. Но по самой неестественности появления их в нашем отечестве, по тому дикому диссонансу, который они у нас производят, мы должны быть бдительны ко всякой мысли, слову, устному и печатному, где появляется хитро завернутая, блестящая новизною ложь чуждых нам учений о власти и государственном устройстве. Вы – ограда Престола, вы все до единого готовы лечь костьми вокруг него, чтобы защитить его от всякого врага; но дыша ревностью, мужеством, храбростью, отвагою против врагов внешних, будьте проницательны, бдительны, неутомимы в преследовании врагов внутренних, разлагающих наши силы умственные и нравственные, которые составляют основу и существо всякой силы внешней. Возвратите детям вашим истинно-христианское, практическо-благочестивое воспитание, которым отличались ваши предки; не давайте им в руки мнимо-научных, лживых систем о переустройстве государстве; следите за литературою; ограждайте не только Священную Особу Государя царствующего, но и самую идею Царя Самодержавного, этот политический догмат нашего отечества, без которого нельзя быть русским, как без веры во Христа – христианином. Пользуйтесь правом предстательства и ходатайства пред Престолом, дарованным вам Великою Екатериною, прежде всего для защиты вас самих и детей ваших властью Самодержавного Царя от этой темной силы, надвигающейся на нас в виде лжеумствования, лжезнания и лжесловесия. Во всех концах России читаются и слышатся речи и о федерализме, и о сепаратизме, и о партикуляризме, и социализме и пр. и пр. Следите за влиянием этих учений на наше общество, как следите за всем тем, что вредит вашему сельскому хозяйству, составляя, по разным вопросам общества, съезды, совещания. Что филоксера для винограда, что овражки и жучки для ваших полей и лугов, то эти ложные мысли и учения для всех благих насаждений и плодов, воспитанных и возращенных историей на почве нашего отечества.

Что касается самого дворянства, нет надобности вам напоминать о необходимости образования, о личном труде, об улучшении экономического быта: вы выравниваетесь с потребностями времени. Но не допускайте, чтобы редели ваши ряды, чтобы европейское образование и независимое состояние похищали из среды вашей лучшие силы, перенося их на чужую почву и претворяя русских дворян во всемирных граждан. Вам никто не воспрещает обозревать весь мир, наслаждаться красотами природы во всех широтах земного шара, но зачем увязать в чужой почве и забывать свою родину? Зовите всех домой. Наше отечество теперь не то, что было даже при Великой Екатерине, хотя и она в своей Грамоте с восторгом говорила о расширении пределов своего царства и его величии. Мы приобрели все климаты от северных морозов до экваториальных жаров; мы имеем и долы, и степи, и горы, и реки, соперничествующие в красоте с лучшими странами в мире; мы имеем плоды от клюквы и морошки до винограда и персиков; мы имеем минеральные воды, которым, по их качествам, начинают завидовать Германия и Франция; мы имеем всевозможные минеральные богатства; наконец, наше отечество двинулось вперед по всем частям общественного и государственного благоустройства. Зачем русскому дворянину быть последним в чужих странах, когда он может быть первым в родном царстве, величайшем из царств земных? Нам нужны дарования, нам нужны силы; мы должны собираться воедино.

Великая Екатерина призвала дворянство к единению и с народом для общего блага. С утешением назвала она в Грамоте свой народ „послушным, храбрым, неустрашимым, предприимчивым и сильным“. Да, чудный, этот серый, этот смиренный, с затаенною внутреннею силою народ, этот спокойный народ, как спокойно море до первой бури, до первой опасности для отечества! Он собрал вокруг себя множество племен от европейски- развитых до первобытных и диких, и со всеми живет мирно, с беспримерною веротерпимостью; со всеми охотно делится благами своей страны; с удивительною силою притяжения усвояет себе самые разнообразные расы, когда не мешают этому увлеченные ложными воззрениями лица, власть имеющие. Этому народу нужно стало научное и общественное образование. Вас по преимуществу призывал для наблюдения за этим великим делом в Бозе почивший ГОСУДАРЬ АЛЕКСАНДР II, на то же призывает вас и ныне благополучно царствующий ГОСУДАРЬ ИМПЕРАТОР последним обращенным к вам ВЫСОЧАЙШИМ рескриптом, желая закрепить вас на наших землях для полезной деятельности среди народа. Но – в каком отношении стоит у нас просвещение высших классов к умственному развитию простого народа? Мы представляем из себя картину железнодорожного поезда, у которого оторвался локомотив и летит на всех парах вперед, оставляя стоять свои вагоны. Теперь мы хотим прикрепить к себе эти вагоны, мы хотим вести народ за собою к просвещению. Будьте внимательны вы, руководители, к делу, от которого зависит вся судьба нашего отечества. Не спешите учить народ, как вам хочется, а учите его прежде всего тому, чего он сам желает, – познанию своей веры и Церкви, нравственных обязанностей, своей священной грамоты, с которою он вырос в течении тысячи лет в народ великий. Дайте ему сначала насущный хлеб познания божественной истины, помогая ему спастись от разлагающих его пороков и искушений, а науки потом он сам запросит и столько и в том виде, как найдет для себя полезным. Он умен, сообразителен, дальновиден более, чем мы думаем; он лучше понимает нас и наши заблуждения, чем мы и его самого, и его недостатки.

Наконец, переходя к мысли о Русском царстве во всей его целости, мы замечаем еще силу, с которою вам нужно сдружиться для благоустроения отечества. Царствами человеческими управляет Господь, милует и награждает их за благочестие и молитвы народов, а делом молитвы и нравственно-христианской жизни руководит у нас священство Божие, называемое духовенством. Не забывайте его, не расходитесь с ним. Оно ныне захудало, но в тысячелетней жизни нашего отечества оно проложило не менее глубокую и светлую черту, чем и дворянство, – в воспитании народа и благоустроении русского царства. Вспомним время, когда из дворянских родов были великие святители: московские митрополиты Алексий и Филипп и патриарх Филарет Никитич, отец первого государя из Дома Романовых, и из Малороссии и Белоруссии, были из дворян архиепископы и епископы: Иоасаф Горленко, Амвросий Зертис-Каменский, Антоний Илляшевич, Георгий Еонисский, Сильверст Кулябка, Христофор Сулима, Павел Саббатовский; было время, когда в киевских духовных школах получили образование князь Безбородко, граф Завадовский, гетманы Иван Самойлович и Богдан Хмельницкий; было время, когда ряды белого духовенства пополнялись из всех сословий и отовсюду притекали к нам силы и дарования. Теперь мы замкнуты в тесное отдельное сословие. Не спрашивайте от нас многого. Но у вас избыток сил естественных, а у нас хранилище сил благодатных; у вас знания человеческие, у нас единая святая вера, просвещающая умы и сердца светом божественным; поделитесь с нами вашим и берите от нас то, что вверено нам Господом для вашего блага и спасения. Народу же понесем науку, вместе осмотренную, соображенную с его силами и нуждами, озаренную светом божественной истины, согретую благодатию святой Церкви и направленную ко благу временному и вечному.

Господь же милосердный, долготерпящий нашим немощам, заблуждениям и грехам, да поможет всем нам уразуметь истинные наши обязанности и наилучшие способы их исполнения. Запомним одну великую истину: если мы, русские люди, не повредим сами себе; если не допустим в свою внутреннюю жизнь гибельных начал разложения – умственного и нравственного; то, при помощи Божией, никакая земная сила не сокрушит нашего великого, нашего славного царства.

Речь произнесенная при открытии в Харькове сельско-хозяйственной выставки, в присутствии Ее Императорского Высочества Великой Княгини Екатерины Михайловны, сентября 23 дня, 1887 года.

Богослужение, совершенное нами при открытии настоящей сельскохозяйственной выставки, свидетельствует, что мы, по милости Божией, свято храним наш церковный и народный обычай – всякое частное и общественное дело начинать молитвою. Иначе и не должен и не может действовать народ, не по имени только христианский, так как христианам заповедано словом Божиим: вся в славу Божию творите (1Кор. 10, 31). Но это само по себе прекрасное духовное расположение не получит дальнейшего движения, и не оставит по себе благотворных следов, если не будет сопровождаемо с нашей стороны ясным сознанием высших целей и нравственного значения открываемого учреждения.

Но могут ли иметь нравственное значение сельское хозяйство и промышленность, занимающиеся предметами вещественными и интересами материальными, т. е. по-видимому, совершенно удаленными от духа и его жизни? Могут и должны иметь, и именно этой связи занятий внешних с внутренними, телесных с духовными и требует христианство, чтобы обработка предметов материальных не была, по выражению одного мыслителя, „простым переваливанием земли с места на место», или, по слову Соломона, напрасною „суетою и томлением духа» (Еккл. 2, 17, т. е., подавлением духа и его жизни интересами материальными.

И, во-первых, сельское хозяйство ближе и очевиднее, чем всякое другое наше занятие, стоит в зависимости от дождя и солнца, от благорастворения воздуха и от правильного течения жизни в природе, т. е., от Того, Кто солнце свое сияет на злыя и благия и дождит на праведныя и на неправедныя (Мат. 5, 45). Поэтому, выставляя на вид просвещенному миру свои успехи в этой отрасли нашей деятельности, мы не должны забывать, что если Господь не благословит земли нашей плодородием и нас самих миром и благоденствием, нам нечего будет и выставить, и нечего торжественно показать в смысле нашего преуспеяния в области сельского хозяйства. Отсюда само собою вытекает нравственное наставление: „не гордись, не хвались, народ христианский, никакими своими усовершенствованиями и успехами, ни в какой области своей деятельности; потому что наименьшая часть успеха принадлежит тебе, наибольшая – Божией помощи и благословению. Утешайся, благодаря Бога, но в чувстве смирения и благоговения пред Подателем всех благ. Прогрессу гордых народов Сам Бог ставит преграды для их вразумления по писанию: Господь гордым противится, смиренным же дает благодать (Иак. 4, 6).

Цель выставок – поощрение производительности; цель последней – развитие народного богатства, составляющего один из источников его силы и государственного могущества. Но народ христианский должен строго различать два (к несчастью ныне смешиваемые) понятия-народного богатства и народной роскоши. Богатство есть совершенная достаточность и обилие средств как у частных лиц, так и у целых народов, для обеспечения их внутреннего и внешнего благосостояния. Роскошь есть склонность употреблять достаток и избыток на прихотливое удовлетворение чувственных потребностей, на внешний блеск, щегольство и изысканные удобства жизни. Богатство, в смысле простого обилия средств не отнимает у духа свободы господствовать над ним и употреблять его на достижение высших целей умственного и нравственного развития народа и, что особенно важно, на уравнение состояний путем свободного и разумного разделения избытков с неимущими, и что христианство называет долгом любви и именем благотворительности; богатство само по себе не лишает его обладателя высокого духовного наслаждения, при собственной умеренности и простоте жизни, разливать вокруг себя довольство, счастье и радость, и служить благосостоянию и славе отечества великими и полезными предприятиями и учреждениями. Роскошь, напротив, все пожирает сама, все вокруг себя высасывает и истощает, и порабощенный плотью дух делает мелким, себялюбивым, вялым, в средствах приобретения неразборчивым, к высшим нравственным требованиям глухим и нечувствительным, – одним словом, заживо погребенным в тучнеющей плоти. Разумно употребляемое богатство делает народ единым, целым и крепким телом, способным выносить всякие труды и преодолевать затруднения и опасности; роскошь роет бездну между сословиями преобладающими и народными массами, и составляет главную причину того разлома в государствах, который ныне производит всем известные междоусобия и волнения. Разумно употребляемое богатство и примеры строгости и простоты жизни людей богатых возбуждают во всех классах народа соревнование и стремление к умеренности, бережливости и участию в благотворных предприятиях людей руководящих; роскошь поддерживает это слепое увлечение разнообразными беспричинными и бесцельными переменами в модах, это жадное искание наслаждений доступных богатым, эти лицемерные выставки поддельного богатства при действительной бедности, раздражающейся нищетою. На учредителях выставок ложится великая ответственность перед всем нашим народом и государством. Они руководят воззрениями народа на общественное преуспеяние, воспитывают его вкусы, наполняют его воображение идеалами счастливой жизни, движут его силы и направляют его склонности. Выставка есть практический урок народу. Не увлекайте же его к суетности, к этой мелочной изобретательности, к этому пустому блеску. Не сделайте из нашего государства нарядного по наружности дерева с больною сердцевиною.

Одна из целей настоящей выставки заслуживает особенного внимания, – это поощрение, так называемой, кустарной промышленности. Прекрасны намерения удешевить произведения хозяйства и промышленности посредством крестьянского производства, дать крестьянину возможность в свободное зимнее время иметь лишний заработок; но надобно наблюдать, чтобы из под ног нашего крестьянства не уходила почва, на которой с успехом может развиваться кустарная промышленность. Кустарные произведения – плоды домашних занятий крестьянина. Они предполагают любовь к домоседству, к семье, к этим общим зимним вечерним занятиям, которые в каждой благоустроенной семье составляют один из видов семейного мира и счастья. Очевидно, в основании всего этого должна лежать нравственная почва семейного благочестия, трезвости, воздержания, любви и правильных отношений между членами семьи, одним словом, всех тех условий, при которых семьянину, его жене и детям дома приятно и весело. Не пошла ли общественная наша жизнь не только городская, но и деревенская в разрез с этими условиями трудолюбивой домашней жизни? Как трудно усадить дома за полезное вечернее занятие в кругу семьи современного светского человека, порывающегося, не разбирая ни будней, ни праздников, на зрелища и в веселые собрания: так же трудно и нынешних крестьян, по окончании неизбежных полевых работ, загнать домой с улицы и от их увеселительных заведений и заставить в длинные зимние вечера работать в кругу своей семьи. Мы справедливо в этом случае рассчитываем на школы, на Церковь, на влияние духовенства, но не забывайте и того, что без примера высших передовых сословий никакое новое добро не привьется к крестьянину; он будет нравственно жить только старыми преданиями, доколе их по нашему примеру не растеряет. Итак, мы сами сначала должны сделаться в некотором смысле „кустарями», т. е. свободное от служебных дел время проводить дома в кругу семьи, избрав себе занятие по роду нашей жизни, по способностям, по вкусу, начиная от науки и искусства до рукоделия, или даже ремесла, вспоминая нашего Царя-Рукодельника Петра Великого. Ныне усталую от умственных занятий голову стараются облегчить, или правильнее сказать, рассеять в увеселительных собраниях; несравненно трезвее и полезнее было-бы отдохновение для ума за рукодельем, или ремеслом дома, в своей семье. Поощряя всеми способами публичную, или, что то же, уличную жизнь, и заботясь о развитии в крестьянстве домашних полезных занятий, мы, что одною рукою созидаем, то разрушаем другою. Это обличает в нас недостаток общих, цельных, правильных воззрений на жизнь, – и в этом наше великое несчастье.

Нельзя не порадоваться современному сближению науки с сельским хозяйством и всякого рода промышленностью, чему все наши выставки служат очевидным доказательством. Это прямой путь для образованных людей к полезным занятиям, могущим дать средства жизни и благосостояние и помимо государственной службы, на которой ныне становится тесно. Нужно только привить им к своему сердцу христианское убеждение, что никакое честное ремесло, или материальное занятие не унижает ни образованного, ни великого человека. Так плотничное ремесло не помешало праведному Иосифу исполнить высочайшее призвание – быть хранителем Приснодевы Марии и воспитателем Искупителя; ни рыбная ловля не унизила Апостолов Петра, Иакова и Иоанна, ни делание палаток не вредило всемирной проповеди Павла.

Ваше Императорское Высочество!

 

По долгу моего служения, приняв на себя обязанность сопроводить настоящую общественную молитву общественным словом, я беру смелость и приветствовать Вас от имени учредителей этой выставки, всех ее участников, от нашего града и всего нашего края. Нам радостно Ваше присутствие среди нас, как выражение Вашего высокого и милостивого внимания к нашему настоящему предприятию, которое вы благоволили принять под Свое покровительство. Но наша радость и благодарность ВАШЕМУ ВЫСОЧЕСТВУ за подъятый Вами труд дальнего путешествия – усугубляется мыслию, ЧТО в Вас мы видим малороссийскую землевладелицу и обладательницу образцового сельско-хозяйственного имения. Поощрителен для нашего края пример Вашего образцового хозяйства, но личное присутствие и милостивый взгляд Самой Высокой Хозяйки будет не только поощрением, но и наградою трудившимся и представившим здесь опыты трудов своих. Нет выше награды для детей, как ласка отца и матери: нет выше радости для русского народа, как милость русского Царя и приветливые, ободряющие взоры Его Августейшей семьи.

Воззвание к Харьковской пастве о помощи соотечественникам, бедствующим по случаю бывшего в 1892 году неурожая.

Из многих губерний России идут к нам печальные известия о бедствиях, постигших жителей, вследствие неурожая. Разумеется, больше всех страдают в этом случае люди бедные. Они всегда живут в нужде, а теперь терпят и решительный голод. Поэтому неотложная христианская обязанность помогать неимущим получает для нас в настоящее время особенное значение и требует с нашей стороны наиболее ревностного исполнения.

Но кроме общего долга человеколюбия, есть для нас ныне и другие сильные побуждения к исполнению этой обязанности. Голод, поражающий миллионы людей, есть общественное бедствие; а общественные бедствия, по учению Церкви, посылаются Богом за грехи народов для их вразумления. Кроме учения Слова Божия, еще два средства употребляются промыслом Божиим для направления людей на путь истины и добродетели: первое – милости и благодеяния Божии, а второе – знамения гнева Божия, каковы – войны, повальные болезни, землетрясения, наводнения, засухи и проч. Оставим неверующим объяснять все эти бедствия одними естественными причинами и бороться с страшными силами и стихиями природы скудными человеческими средствами. Для нас природа есть царство Творца ее и Вседержителя Бога. В Его всемогущих руках все ее силы, и Его промышлением все они направляются ко благу человека. Его благостию открываются в недрах природы неисчерпаемые источники средств для нашей жизни, благосостояния и утешений; Его гневом за грехи наши и для нашего вразумления и наказания заключается небо, потрясается земля, изсыхают источники, умирает растительность, прекращается жизнь. Нам надобно помнить глас Божий, изрекший суд над землею и человеком после первого его грехопадения: проклята земля в делех твоих, терния и волчцы возрастит тебе (Быт. 3, 17). Иисус Христос снял с земли и с человека это проклятие; в вере, молитве и исполнении Его заповедей. Он дал нам ключи ко всем сокровищам природы, но собственные грехи наши возвращают действие этой клятвы и все бедствия за нею следующие. Итак, настоящим бедствием Господь дает нам понять, что любовь Его нами оскорблена, что долготерпение Его истощается, что Его правда требует удовлетворения. После бесчисленных благодеяний Божиих и чудес, явленных нам в последнее время, и нами неоцененных, и нас невразумляющих, нам надо было ждать и знамений гнева Его, к каким, по указаниям древних пророков, принадлежат особенно меч и глад (Ис. 51, 19. Иерем. 14, 16). И можем ли мы отрицать, что ныне гладом наказует нас Господь за распространение у нас неверия и заблуждений, за нашу гордость, самонадеянность, за пренебрежение к уставам Церкви и за открытое развращение нравов?

Что голод ныне у нас неповсеместный, что когда в одной полосе России оказался тяжкий неурожай, в другой его не было и даже, когда в одном селении посевы погибли, в другом рядом хлеб уродился, – это не освобождает никого от ответственности за общие грехи наши и от обязанности покаяния. Сознаемся все в беззакониях наших и покаемся. Вспомним слова Спасителя, сказанные иудеям надеявшимся на свою праведность и не вразумлявшимся чужими бедствиями: „думаете ли, что те осьмнадцать человек, на которых упала башня Силоамская, и побила их, виновнее были всех живущих в Иерусалиме? Нет, говорю вам; но если не покаетесь, все так же погибнете» (Лук. 13, 4. 5).

Итак, в чувстве раскаяния в общих грехах наших найдем для себя и особое побуждение к облегчению участи бедствующих ныне от неурожая. В Писании сказано: грехи твоя милостынями искупи и неправды твоя щедротами убогих: негли будет долготерпелив грехом твоим Бог (Дан. 4, 24). Оставим отговорки, под которыми некоторые любят укрываться от обязанности жертвовать бедным: „ныне, говорят, для всех времена трудные; я сам беден; у меня свое семейство и т. под.“. Но и нищий может поделиться с ближним собранною им милостынею и бедный может что-нибудь найти у себя, если позаботится. Св. Иоанн Креститель пред пришествием Христовым побуждал иудеев к покаянию страхом отчуждения от грядущего царства Мессии и говорил: уже и секира при корени древа лежит (Мат. 3, 10), и в то же время указывал на подвиг благотворительности, как на средство спасения: имеяй две ризы, да подаст неимущему: и имеяй брашна такожде да творит (Лук. 3, 11). Кто не в силах войти в совершенный подвиг благотворительности, чтобы с самоотвержением делиться с бедными последним, тот делай, что может. Для облегчения настоящего бедствия будет достаточно, если мы на этот тяжелый год только откажемся от новой роскошной одежды, за столом от лишнего блюда и дорогого вина, от суетных увеселений, от вечеринок и напрасных трат для приема гостей, словом, если упростим нашу жизнь. Мы хотим, чтобы у нас были средства для благотворения при удовлетворении всех наших прихотей. Нет конца прихотям у людей плотских и сластолюбивых; нет у них и средств для милостыни. Христианское учение не полагает благотворительности в бросании бедным того, что себе не нужно, как ныне у нас входит в обычай, а указывает ее в самоотвержении и духовном искусстве отыскивать излишнее при удовлетворении собственных потребностей, в духовной нищете, целомудрии и смиренномудрии. Таким способом благотворения достигаются две цели: находятся средства для помощи бедным и средство для предотвращения гнева Божия и наказаний за грехи исправлением жизни в духе покаяния и преклонения себя под крепкую руку Божию (1Пет. 5, 6).

Св. Апостол Павел указывает и порядок сбережения для пожертвований в пользу бедных: „в первый день недели, говорит он коринфянам, каждый из вас пусть откладывает у себя и сберегает, сколько позволит ему состояние, чтобы не делать сбора, когда я приду» (1Кор. 16, 2). Еженедельная забота сберечь и отложить что-нибудь у себя к воскресенью для бедных, – какой верный способ из малых сбережений составить великие суммы для бедных при миллионах верующих и чтущих день воскресный посещением богослужений! Святейший Синод, применяясь к этому апостольскому наставлению, повелел в церквах обносить кружки для бедствующих от неурожая в след за кружками церковными. Итак, нужно только помнить предстоящий праздник, к празднику сберечь в неделю что можно, и помолившись Богу в храме, опустить жертву в кружку для страждущих от голода. При этой мысли и заботе, и у бедного ремесленника получающего в конце недели от заказчиков расчет за свои изделия, окажется мелкая монета, которую можно будет взять с собою в церковь; а у людей более достаточных найдутся монеты и более крупные.

Итак, помолимся по наставлению Св. Синода о прекращении постигшего нас бедствия, и начнем с нынешнего дня по его указанию и наши еженедельные приношения.

Ложные, мысли, бродящие в нашем образованном обществе.

Под этой рубрикою мы намерены время от времени помещать в нашем издании необширный, но по возможности обстоятельный, разбор ложных мыслей по разным отраслям знания и жизни, которые мы называем бродящими в нашем образованном обществе. Что мысли, которые мы возьмем в рассмотрение, окажутся ложными, – это видно будет из оценки, но почему мы называем их бродящими и именно в нашем образованном обществе? Потому что в простом народе их нет, и если они встречаются у людей не превосходящих простого народа степенью своих познаний, а только по наружности примыкающих к среде людей образованных, то они почерпаются ими из той же образованной, или полуобразованной среды. Бродящими мы называем их потому, что они таковы и есть. Люди, которые их высказывают, в большинстве не знают, откуда эти мысли идут, к каким учениям и воззрениям принадлежат, и даже откуда им самим они достались. Лежат они в их уме и памяти не связанные ни в какую систему воззрений, и даже не сгруппированные в какое-нибудь и на что-нибудь похожее целое, не разобранные, не осужденные, едва сознаваемые; вынимаются они из памяти по случаю, иногда вовсе не кстати; а при каком-нибудь серьезном споре мечутся противнику на голову, как камни, с уверенностью в их непобедимой силе, особенно, если они резко и остроумно выражены их изобретателями. Эти мысли, при недостатке у нашего образованного общества познаний в области отвлеченных наук, точности понятий и умения развивать их строго и последовательно, – составляют истинное наше несчастье. О чем вы не заговорите в обществе, – о предмете религиозного, педагогического, патриотического свойства,-сейчас из уст вашего противника, или слушателя вылетают сентенции, или афоризмы, которыми вас прерывают, и если вы хотите отвечать противнику,-вас уже не слушают, или слушают нехотя, как человека побитого и только ищущего способа оправиться от поражения. И так как подобные мысли идут из самих разнообразных сфер, и чтобы дать им настоящую оценку, надо отыскать им начала и основания, потом сличить эти основания с другими, которые вы имеете в виду, иногда от них отдаленными, а это не легко и требует времени, – то при невнимании ваших собеседников, при улыбках, которые вы иногда замечаете, при видимом сожалении к вам, как к человеку старых отживших воззрений, – вам до слез становится горько. Отчего? От того, что такое отношение к познаниям и убеждениям и само по себе не терпимо, потому что обнаруживает в обществе отсутствие истинной, любознательности и даже способности к усвоению полных взглядов и цельных учений; но еще более не терпимо по своему вредному влиянию на практическую жизнь, так как между мыслями указанного нами разбора есть прямо враждебные вере, чистой нравственности и общественному благоустройству.

Откуда же, однако, появились у нас эти бродящие мысли? Они не могли родиться на нашей православной национальной почве. История говорит, что русский народ всегда исповедывал, любил и защищал православную веру, как единую и истинную, апостольскую, превосходящую без сравнения не только все не христианские религии, но и все другие христианские исповедания. Он до последнего, так называемого либерального времени, отстаивал ее против магометанства, католичества и лютеранства; он за нее боролся с оружием в руках, за нее пролил реки крови (особенно в Малороссии) и выставил за нее страстотерпцев и мучеников. Храня единение в вере, он был единомыслен и во всех воззрениях политических и национальных, и думал, и говорил, и решался на великие дела, как один человек. Теперь же, когда все пути просвещения открыты, когда мы имеем тысячи способов изучить и свою и другие религии со всех сторон, когда к сердечной, на духовном опыте основанной привязанности к своей вере, какую имели наши предки, мы можем присоединить и разумное научное убеждение в ее божественном достоинстве; теперь, когда обладаем всеми родами наук и всеми способами исследования, когда настала пора соединить веру с знанием и воплощать их в себе в качестве полного, сознательного и единообразного миросозерцания, – нами возобладала рознь в убеждениях невиданная, невообразимая. Ясно, что кто-нибудь сбил нас с прямого пути -к утверждению себя в самостоятельных убеждениях и в правилах жизни согласных с этими убеждениями. Да, мы сбиты с прямого пути веры и нравственной жизни. Кто же оказал нам такую горькую услугу? Это те новые учители наши, мысли которых с таким торжеством и уверенностью мы повторяем.

Кто же эти учители? – Во-первых философы, т. е. люди довольствующиеся одним человеческим умом и отрицающие потребность богооткровенной веры для приобретения истинного ведения и благоустроения жизни человеческой, а иногда пользующиеся христианскими истинами, только как материалом, соединяя их с собственными воззрениями; а во-вторых, западные христиане, католики и лютеране. Первые из философов оказавшие вредное влияние на наше образованное общество во время революции – французские безбожники-энциклопедисты, потом немецкие философы, и особенно Гегель с своими последователями, и затем философы из всех стран Европы -так называемые позитивисты и материалисты. Влияние немецких философов и в частности позитивистов оказалось особенно гибельным, потому что, проникая во все роды наук, оно значительно утвердилось в наших университетах, а через них распространилось и на общество. Не приготовленное к борьбе с ложною философией глубоким изучением своей религии, питаясь большей частью результатами или отрывками философских учений, наше общество стало жертвою ложных враждебных вере мыслей, более или менее остроумно выраженных и легко запоминаемых, особенно когда они обращаются в бездоказательное отрицание предметов духовных.

От западных христиан-католиков и лютеран много проникло к нам мыслей – не враждебных вере вообще, но не согласных с учением православной Церкви, и потому путающих наши понятия и вредящих цельности нашего духовного настроения и внутренней жизни. Мыслей католических навезли нам отчасти из-за границы наши образованные путешественники, которые, при совершенном незнании учения православной Церкви и естественной склонности к вере вообще, легко попадали в руки искусного по части совращения католического духовенства; отчасти содействовали распространению этих мыслей католические сочинения писанные на французском языке, который, особенно в прежнее время, был знаком нашим образованным людям более чем русским, и особенно славянский. Одно время, при Императоре Александре И-м, даже и здесь у нас водворились было иезуиты и начали совращение православных в значительных размерах, пока их не выгнали из России. Результатом всех этих сношений с католиками, т. е. путешествий за границу, чтения католических книг и влияния католиков живших и живущих здесь, было не только распространение у нас их мыслей, но и совращение в католичество коренных русских – Гагариных, Свечиных, Голицыных и друг.

Лютеране и реформаты с различными разветвлениями в их учении и исповедании веры имели и имеют наибольшее влияние на наше православное образованное общество. Поселившись в большом количестве в России со времен Петра Великого в качестве наших учителей и служилых людей, а потом по присоединении к России Финляндии и Остзейских провинций, ставши полноправными русскими гражданами, перемешавшись с нами посредством браков, в службе военной и учебной, они всегда имели и имеют случаи обсуждать учение и установление нашей Церкви с своей точки зрения, и превосходя русских научными познаниями и силою мышления, прививать к ним свои взгляды и убеждения. Их влияние в этом отношении было поддерживаемо и их высоким общественным положением в нашем отечестве. Стоя близко к власти, они силою останавливали даже борьбу с ними наших православных ученых, как это было в царствование Анны Иоанновны, а отчасти и в ближайшее к нам время, указывая на сочинения против них направленные, как на проявление религиозного фанатизма, и в смысле политическом опасного возбуждения страстей, как будто нельзя в наше время спорить о предметах веры спокойно, без возбуждения страстей и национальных пристрастий. Понятно, какую свободу давало им это привилегированное положение в деле распространения их воззрений. А как сильно, как глубоко это их влияние действовало на разрыв наших образованных сословий с православною Церковью, это и изобразить трудно, особенно потому, что оно шло долго и постепенно, обхватывало нашу жизнь со всех сторон и проявлялось в случаях частных и по-видимому не важных, пока не обнаружилось, что русский-православный перестал узнавать самого себя. Великую услугу оказал бы нашей Церкви и отечеству тот ученый, который бы с подробностью и точностью изобразил историческое и рациональное влияние на нас лютеранства и его последствия. Некоторые черты этого влияния будут видны и из нашего легкого перечня и разбора ложных мыслей, напущенных в наше образованное общество.

Но нам надобно сделать еще одну оговорку. На этом именно месте мыслители, о которых мы говорили, нас непременно встретят вопросами: что же? Неужели нам надо возвращаться к старому времени, когда все наши соотечественники воспитывались на одних церковных книгах? Неужели отказаться от всех сокровищ знания, какие представляет нам Европа? Неужели не пользоваться трудами знаменитых западных богословов? Не бойтесь. Истинно-православный мыслитель и в Европе и во всех частях света заметит жемчужину истины и в куче сора, но сору не возьмет, по силе слов Апостола „все испытывайте, хорошего держитесь» (1Сол. 5, 21). Он знает цену трудам западных богословов – экзегетическим, историческим, каноническим, археологическим, проповедническим и проч., но знает и господствующие воззрения западных богословов всяких исповеданий и сект и не даст растлить своей веры и своих убеждений примесью к чистому, апостольскому учению своей Церкви – человеческих измышлений. В том то и состоит бесконечное преимущество православного богослова пред всеми другими, что, при цельности христианских воззрений, сообщаемых глубоким изучением православной веры, ему видны все уклонения от чистой истины и происходящие отсюда искажения в нравственной жизни, какие порождает утрата истинного вселенского православия. Потому то мы и настаиваем, чтобы наше образованное общество, кроме второстепенных наук и мелочей просвещения, привыкло к здравому философствованию и сознательному богословствованию. Пора жить своим умом. Но приступим к делу.

Апрель, 1883 г.

1.

„Все веры хороши, была бы добрая жизнь, и особенно любовь к ближнему».

Эту мысль мы часто встречаем в виде заключения спора о предметах веры, когда один из спорящих или присутствующих не желает более говорить, – или утомился, или чувствует себя не в силах защищаться. Как вы думаете, читатель, откуда появилась у нас эта мысль? Очевидно, она не могла родиться у нас при том благоговении, какое всегда имел наш народ к своей православной вере, единой истинной, по его убеждению, как мы заметили это в первой статье нашей. Действительно, она появилась не у нас, а именно там, где христиане, при раздроблении христианской религии на многие исповедания и секты, утомились религиозными спорами, и, не видя конца этому раздроблению и возможности прийти путем споров к единомыслию в вере, а между тем чувствуя потребность для пользы общежития жить в мире между собою, махнули рукой на все религиозные разности и успокоились на мысли: „все веры хороши, была бы добрая жизнь». В каких же странах это было? В Западной Европе после реформации, когда по почину Лютера христиане отделились от римской церкви, отвергли церковные предания, сами без руководства отцев церкви, как кому вздумалось, стали толковать Св. Писание и особенно Евангелие, принялись обсуждать по началам разума догматы веры и таинства и разбрелись в своих мнениях во все стороны. Прийти всем им к прежнему, бывшему на западе, единообразному исповеданию веры можно было только возвращением лютеран в лоно римской церкви, а самой римской церкви, как отделившейся от Церкви вселенской, возвращением к единому вселенскому православию; но это было столько же возможно, как поворотить назад реки от устьев к истокам их. Очевидно, больше ничего не оставалось делать, как прекратить всякие споры и смотреть хладнокровно на религиозное раздробление христианского мира, которое и в Европе и, особенно, Америке доселе идет вперед безостановочно. Отсюда произошел так называемый индифферентизм (безразличие в вере, которое мы так несправедливо называем веротерпимостью). Философы своими рациональными выводами и соображениями утвердили в Европе этот индифферентизм, как нечто законное и свойственное природе человеческой,– иные учением о свободе, по которой каждый может веровать во что и как хочет, так что его и убеждать ни в чем не следует; иные, признавая разные религии соответствующими постепенному историческому развитию народов, по которому для каждого в свое время хороша та религия, которую он имел, или имеет. Что же касается до нашего любезного отечества, то в него все это нахлынуло целиком и со всем разнообразием мнений, так что не осталось ни одной почти образованной головы, в которой бы «не засела какая-нибудь мысль в защиту этой свободы веры, большей частью под ложным именем свободы совести. Тут все пошло в ход: и безразличие религий, и несовременность религиозных споров, и происходящая отсюда опасность взаимного раздражения племен во вред государственному единству, и возбуждение религиозного фанатизма и проч. и проч. Наши философы последнего выпуска, т. е. материалисты, смотря с презрением на людей верующих, как на невежественную толпу, и не видя возможности поколебать в вере простых людей, пустились проповедовать в том же роде, что вера есть принадлежность сердца, а не достояние вместе и разума, что она не уживается с научными выводами и анализом; что ее надо уступить массам неспособным мыслить, – пусть де веруют во что хотят, хотя это и жалкое положение народов, как время господства между ними умственного мрака и суеверий.

Но обратимся к разбору указанного нами мнения. Мы разделим рассмотрение его на две части: в первой решим вопрос, действительно ли все веры хороши сами в себе, а во второй: при всякой ли вере возможна добрая жизнь, и особенно любовь?

Вера, или религия есть необходимейшая и существеннейшая принадлежность жизни человеческой. Из истории видно, что никогда человечество не жило без религии, и что не было (да и теперь нет) ни одного самого дикого народа, который бы не имел религии, хотя бы в самом несовершенном и грубом виде. Религия, или вера со стороны человека есть сознание и деятельное выражение убеждения в бытии Высочайшего существа. Она обнимает все высшие потребности и чаяния души человеческой. Она дает ответ на вопросы о происхождении человека, его природе, назначении, законах деятельности, о желаемом им вечном счастье, или блаженстве, и действительных средствах к достижению его. Чем полнее обнимает известная религия все эти вопросы и чем удовлетворительнее решает их, тем она лучше, или совершеннее. К этим внутренним признакам для определения достоинства религии необходимо присоединить и внешний, это доказанное и несомненное происхождение религии от Бога: так как человек, существо по происхождению не вечное, являющееся во времени, и по природе ограниченное, не может сам собою возвыситься до мысли и познания Вечного Бога, доколе Он Сам себя ему не откроет. Или в природе человека должны быть вложены инстинктивные (в высшем смысле) стремления к Богу, или в положительном Божественном откровении и учении должны быть сообщены ему высочайшие истины Богопознания. А так как мы рассуждаем о религии не в смысле убеждения неверующих в необходимости веры, а о средствах различения достоинства разных религий, то мы принимаем за несомненное и то и другое, т. е. что и в природе человека есть откровения тайны бытия Божия и отношений Бога к человеку, и затем – по доказанному опытом повреждению природы человеческой и происходящей отсюда неспособности человека установить для себя истинную религию, должно быть, было и есть положительное, нарочито от Бога данное, полное и совершенное откровение о Нем. Если известная религия этого решительного признака или исторического свидетельства о том, что она основана на Божественном откровении, о себе не имеет, – она есть религия прямо ложная, или состоящая из смешения преданий истинного откровения Божия с человеческими измышлениями и, следовательно, несовершенная, нехорошая.

Известны в истории человечества четыре рода религии: языческая, магометанская, ново-иудейская и христианская.

О религиях не христианских нам нет надобности много рассуждать. Странно было бы, если бы христианин, говоря: „все веры хороши“ – разумел под этими верами языческую, магометанскую, или иудейскую и готов был бы сам, оставив христианство, удовлетвориться одною из этих религий. Правда, есть так называемые ренегаты, т. е. христиане совращающиеся в магометанство, но они делают это не по убеждению в достоинствах магометантства, а по внешним расчетам и выгодам. Это преимущественно поляки, принимающие магометанство в Турции, чтобы выбиться из бедности и, главное, повоевать с ненавистною им Россией.

В язычестве мы не можем не видеть крайнего унижения человечества, как в боготворении различных частей и произведений природы, – солнца, луны, огня, животных, так и в поклонении идолам, которое строго осуждено еще в древности в священных книгах еврейских (Прем. XIII). Язычество Китая, Японии, Индии, так-же как и мифологии древней Греции и Рима – в учении как-бы возвышается над грубым поклонением идолам, описывая множество богов, стоящих вне и выше видимой природы, богов умопредставляемых, обладающих разнообразными свойствами и силами, управляющих различными частями мира, воплощающихся, являющихся между людьми и смешивающихся с ними; но все эти описания и основанные на них верования отличаются совершенным произволом, не имеющим никаких исторических и фактических оснований; все они представляют смешение инстинктивных человеческих стремлений к общению с божеством с фанатическими представлениями о божествах, изображаемых согласно с свойствами, историческими условиями быта, степенью развития и легендарными преданиями народов. Здесь нет религии в собственном, действительном, живом ее смысле, т. е. в смысле общения живого Бога с человечеством.

Магометанство есть смешение библейского учения о Едином Боге и исторических событий из жизни ветхозаветной Церкви с вымыслами мнимого пророка и языческими верованиями и обычаями арабов. Учение о Боге Едином и Вечном Духе возвышает магометанство над язычеством, но это учение, смешанное с баснями, с верованиями в неотразимую судьбу, или в убивающее свободу духа неизбежное предопределение участи каждого человека (фатализм), с враждой к просвещению, мнимым призванием служителей Магомета и их калифа к господству над целым миром с обязательством распространять учение пророка силою оружия, с многоженством и проч., – становится бесплодным для умственного и нравственного развития и всестороннего совершенствования людей.

Современное иудейство с запоздалою верою в ожидаемого Мессию потеряло истинное духовное значение религии. Правда, евреи молятся Богу Авраама, Исаака и Иакова, поют псалмы, но все их молитвы сводятся к скорейшему ниспосланию Мессии, имеющего восстановить политическое величие народа еврейского, возвратить ему землю обетованную, поработить ему христиан, наградить чад Израиля златом и сребром и всеми земными благами. Божественное учение Ветхого Завета о любви к Богу и ближнему, о вечной жизни и духовных добродетелях заменено наставлениями о поддержке друг друга, о взаимной помощи в среде чуждых евреям народностей, бесконечными, казуистическими толкованиями и правилами Талмуда и Каббалы, бессодержательными обрядами, условными, неотложными приемами в резании животных, приготовлении пищи и т. под. Своею новою религией евреи осуждены на коснение в жалких суевериях, на крайнее невежество и мелкие хитрости для продолжения своего существования, и выбивается из этого унижения только тот из них, кто становится причастным европейского, на христианских началах, основанного просвещения.

Из всего этого видно, что только во имя ложного философского начала, что религии постепенно развиваются с развитием народов и каждая соответствует свойствам и потребностям народа в известное время, или же во имя крайнего индифферентизма и совершенного равнодушия к религии, это мнение, что „все веры хороши», можно распространять и на религии не христианские. Ближайшее же отношение оно имеет, без сомнения, к различным разветвлениям, или исповеданиям христианства, т. е. по этому мнению все исповедания христианские, как таковые, как основанные на вере во Христа достаточны для совершенствования и вечного спасения людей, и в сущности важного различия не имеют. И многие думают находить основания для своего успокоения на этой мысли, в тех несомненных истинах, что Христос пришел спасти всех, что все во имя Его могут молиться Отцу Небесному, что Слово Божие для всех открыто, и его нравственные правила может, по мере сил своих, исполнять всякий желающий блага себе и ближним, не вдаваясь в бесплодные прения о внешних различиях в исповедании учения Христова. Так, несомненная истина, что Христос пришел для всех и все могут пользоваться Его учением, но для всех ли доступны Его заслуги, оправдывающие грешников пред правдою Божиею и сообщаемые по силе этих заслуг дары Св. Духа, без которых невозможно восстановление поврежденной природы человеческой? Но с тем ли Сам Иисус Христос преподал свое учение, чтобы им, как учением человеческим, каждый пользовался по своему усмотрению? Не поставил ли Он еще положительных условий и правил, которые каждый приемлющий Его учение должен соблюдать, чтобы самое учение могло быть для него спасительным? Не говорил ли Он о Церкви, как учреждении полном, цельном, благоустроенном, где положено все нужное для жизни и благочестия (Мат. 16, 18–2Пет. 1, 3),. где к учению должны быть присоединяемы известные священнодействия, или таинства, без которых верующий в Него не может внити в царствие Божие, как крещение, Евхаристия и пр. (Мар. 18,16. Иоан. 6, 53)? Не установил ли Он в Церкви священства, преподав ему власть вязать и решить? (Иоан. 20, 22, 23). Не установил ли так же лично и через Апостолов законов церковного управления? (Мат. 18, 17). Чтобы, сколько возможно, сгладить очевидные разности в учении и церковных постановлениях, отделяющие христианские исповедания одно от другого, проповедники индифферентизма отрицают, или перетолковывают по-своему важность и значение указанных нами положительных практических установлений христианской религии. Так они говорят, что все таинственное в христианском учении, как непостижимое для ума человеческого, прямого влияния на благоустройство жизни человеческой не имеет; споры о догматах веры суть ни что иное, как споры о словах; все церковные учреждения, не имеющие буквального повеления в Евангелии и установленные Отцами Церкви суть учреждения человеческие, следовательно, не имеют для всех времен обязательного значения; обряды, религиозные торжества, правила христианского поведения, каковы – говение, посты и т. п. годны только дли необразованных масс, не умеющих занять своего ума ничем более существенным и употребить свои силы и время на труд более производительный. Но перечислить все подобные ложные мысли, – служащие основанием для утверждения на них дальнейшей лжи, – невозможно. На них однако же утверждают свои убеждения плодящиеся за границею с каждым годом сектанты: – эти новые христиане с своими апостолами и пророками, возвращающиеся к первым временам Церкви Христовой, эти армии спасения,– и у нас жалкие, в смысле духовного просвещения, невежественные пашковцы.

Чувствуете ли вы, читатель, как трудно сквозь этот густой туман ложных мыслей всякого рода, облегающий умы и сердца очень многих из наших образованных людей, им выбраться к свету чистого исповедания веры Христовой? К этой предстоящей для них в существе дела трудности разобраться в хаосе их религиозных мыслей и мечтаний, прибавьте еще их гордое сознание своего многознания и образованности, пренебрежение к призванным и ответственным проповедникам учения Христова в образе пастырей и учителей Церкви, как людям чуждым современных успехов просвещения, отсталым и односторонним,– их неохоту и леность к тщательному изучению христианства, и чтению книг этому способствующих, и наконец,-это всюду слышимое: „нам некогда заниматься богословскими вопросами»,-(что и верно по крайнему умножению в наше время разных житейских хлопот, и особенно развлечений),– и вы вместе с нами придете в ужас от мысли,– где же конец этому развращению умов и наплыву лжи в самой высшей сфере духовной жизни человечества,– в сфере религиозной, и где же выход из этого положения крайне опасного для нашего отечества и Православной Церкви? Представьте и трудное положение людей ревнующих об истинном духовном просвещении. Как им сквозь этот туман добраться до здравого смысла, до совести, до этой нравственной честности душ христианских, по которой и образованный в деле науки человек должен сознаться в неведении предметов веры, когда они для него темны, когда полно, ясно, последовательно ему не представляются, когда он теряется в противоречиях? Как и чем тронуть одебелевшие сердца, людей нравственно спящих (Мат. 13, 14, 15), разбудить их, заставить осмотреться, задуматься и над своим собственным положением и над опасным состоянием отечества и Церкви?

Подумайте, читатель.

Апрель, 1883 г.

2.

Когда мы хотим безошибочно рассуждать о христианском учении, о Церкви и ее установлениях, или, как говорят, вообще об истинной вере, во всяком случае должны иметь в виду, во-первых, следующее непременное правило: в учении Христа Спасителя и Его Апостолов и во всех словах их мы должны искать не того, чего нам хочется, а с благоговением принимать то, что нам преподается. Поэтому в каждом Слове Божественного Откровения мы должны тщательно исследовать, – то ли мы в нем видим, что хотел сказать Сам это слово произнесший. Чтобы достигнуть уразумения этого единственно верного смысла каждого слова Иисуса Христа и Апостолов, не должно ни стеснять, ни расширять смысла их изречений, ни видоизменять самой буквы выражений по произволу. Для этого существует веками утвержденный в христианском мире закон по истолкованию Священного Писания: не брать изречений его отрывочно, но пояснять их смысл подробными изречениями той же, или другой книги Священного Писания. Автор Слова Божия есть один Святой Дух; поэтому ни священные писатели рассматриваемые отдельно, ни целые книги Священного Ветхого-ли то или Нового Завета – противоречить себе не могут. Отсюда составилась аксиома: Слово Божие истолковывает само себя. Против этого правила неизбежно и постоянно погрешают те мыслители, которые берутся изъяснять отдельные места Священного Писания – без изучения его во всей совокупности. Недостаток этого изучения, почти общий в наше время, и есть одна из главных причин той розни в понимании христианских истин, от которой мы страдаем.

Другое правило: Слово Божие идет к нам из глубокой древности. Смысл его речений вполне и в точности был уразумеваем прежде всех теми, которые принимали его из уст самих проповедников божественной истины, и слышали каждую мысль и каждое слово не однажды, но многократно и с пояснениями, как это мы видим в беседах Спасителя с Апостолами и в посланиях Апостолов, – особенно св. Павла,-к различным Церквам и частным лицам. И Господь и Апостолы видимо заботились, чтобы возвещаемое ими учение было понимаемо верно и не было перетолковываемо по произволу. В этом перетолковании и была ими указываема опасность возникновения споров, разделений, ересей и лжеучителей. Отсюда в Церкви Божией всегда было благоговейное внимание и обязательное последование в разумении Слова Божия древним его толкователям, приявшим Слово из уст самих его проповедников, а вместе с Словом и истинный его смысл и понимание, и передавшим этот смысл и понимание преемственно из рода в род всем, поколениям, вступавшим в Церковь. Эти хранители и передаватели истинного Слова Божия, ознаменованные даром благодати и высшими подвигами христианской жизни, всегда были чтимы, как руководители и учители в вере христианской и назывались Отцами Церкви. Поэтому всякое толкование Слова Божия уклоняющееся от разумения Святых Отцев, или ему противоречащее, есть вместе противное и учению всей Церкви, произвольное и ложное.

По вознесении на небо, оставив Апостолам вместо Себя иного Утешителя и Учителя – Святого Духа и обещав пребывание Его на земле продолжить в век (Иоан. 14; 16), т. е. до конца мира, – Господь сосудами, хранителями и раздаятелями даров Святого Духа в Церкви Своей, поставил сначала Апостолов, потом их преемников – пастырей и учителей (Еф. 4; 11), и им даровал силу, власть и право не только охранять и проповедовать истинное учение веры, но и управлять Церковью. И так как Церкви, основанной Иисусом Христом и Апостолами, законченной и благоустроенной богоносными и духоносными отцами, обещано от Господа пребывание до конца мира и крепость стояния против всех врагов земных и подземных: то отсюда и установилось в обществе истинно верующих третье правило,– в разумении учения веры, законов нравственной жизни, в подвигах христианских и во всем порядке жизни и в поведении сообразоваться с догматами, учреждениями и преданиями Церкви под опасением отделиться от Церкви, оказаться вне ее, выпасть из этого безопасного корабля, как называют Церковь Святые Отцы, в море грешного мира и утонуть в его заблуждениях и пороках. Ныне совсем опускают из виду эту опасность отделения от Церкви в образе мыслей и порядке жизни и вследствие этого многие неминуемо идут к вечной погибели.

Отсюда происходит для всякого христианина, желающего здраво рассуждать о предметах веры и жизни христианской, непременная обязанность изучать тщательно и постоянно Слово Божие, творения Святых Отцев и историю Церкви. Без этой христианской эрудиции, или духовного просвещения обязательного для всякого образованного христианина, который не желает быть только эллином, т. е. ученым язычником, знакомым с христианством только по слуху, – без этого полного познания истинного христианства – непозволительно вовсе (разумеется нравственно) никакое серьезное рассуждение о предметах веры, исключая скромного собеседования с целью поучиться у людей более знающих. С одними школьными учебниками, которые были заучиваемы наизусть в училищах и гимназиях, и с университетскими лекциями по Богословию, которые были выслушиваемы через две в третью, и нахватываемы на память для экзаменов,– с таким скудным запасом сведений в глубочайшей из всех наук, какова и есть наша наука христианская, трудно вступать в рассуждения о предметах веры, и надобно удивляться, с какою самоуверенностью, с каким докторальным тоном, с каким убеждением в силе своей мысли и слова вступают в эти рассуждения наши образованные недоучки в познании веры. Вот для этих-то особенно мыслителей все веры хороши, потому что для них все веры равны, так как ни одной надлежащим образом они не знают, да и знать не почитают нужным. Их доучивать или переучивать мы не беремся. Бог даст, они скоро сойдут со сцены современной жизни, и мы увидим у себя людей образованных – более крепких в деле мышления, с меньшим сознанием своего всеведения, и более честным отношением ко всякой отрасли человеческого знания, и в особенности к Богопознанию.

Мы не имеем надежды во всем этом убедить наших современных эллинов с именами христианскими, гордых своим человеческим образованием и далеких от покорения ума своего вере (2Кор. 10, 5). Теперь наша забота только остерегать от них людей сердцем верующих в правду христианства, – от всех их софизмов, и в настоящем случае с возможной ясностью показать, что именно только для неведущего учения истинной веры „все веры хороши”; а кто хочет знать истинный взгляд на этот вопрос, тот увидит, что вера должна бытъ одна, как истина может быть только одна, и что хороша только та вера, которая сохранилась от Иисуса Христа и Апостолов в учении, учреждениях и преданиях единой Церкви, пребывающей во все века своей исторической жизни цельной, всегда себе верной и неизменной. И так, при рассуждениях о сравнительном достоинстве христианских исповеданий надобно обращаться не вперед, а назад, не к идеям, мечтаниям и стремлениям века, а к истории и ее несомненным свидетельствам и указаниям.

Поэтому наш вопрос: которое из христианских исповеданий лучше, – должен быть определен точнее и ограничен следующим бесспорным положением: двух, трех, нескольких хороших, или истинных вер быть не может; истинная вера может быть только одна, и одна святая соборная, Апостольская Церковь, как мы это исповедуем в Символе Веры со времени нашего крещения. Если какое-либо христианское исповедание веры окажется уклонившимся хотя в одном пункте вероучения, или в одной части Церковных канонов от Церкви Апостольской, это значит, что в него проникло заблуждение и что само оно потеряло право именоваться Церковью, так как двух истинных Церквей быть не может, а христианская община, отделившаяся от Церкви должна приискивать себе иное название. Основной закон человеческого мышления, что об одном и том же предмете нельзя утверждать да и нет, а что-нибудь одно – или да, или нет – этот закон логики имеет здесь полное применение. Как не расширяйте христианскую мысль, какие не делайте из нее применения к различным сторонам жизни, по-видимому благоприятные, как ни расплывайтесь в рассуждениях, – вы не можете и не должны оставлять вопроса неопределенным со всею точностью и не спросить в заключение: да, или нет? Этого требует от нас и само Слово Божие. Апостол Павел говорит: „или что я предпринимаю, по плоти предпринимаю так, что у меня то да, да, то нет, нет. Верен Бог, что слово наше к вам не было то да, то нет. Ибо и Сын Божий Иисус Христос, проповеданный у вас нами – не был да и нет; но в Нем было да, ибо все обетования Божии в Нем да, и в Нем амин (2Кор. 1, 17–20)“. Он же говорит: „один Господь, одна вера» (Ефес. 4, 5) и завещает тщательно блюсти „единство духа в союзе мира» (Ефес. 4, 3). Он же прямо подвергает отлучению, или извержению из Церкви всякого, кто благовествует не то, что благовествовали Апостолы (Галат. 1, 7–8). Вот с какой строгостью требуется единообразное и точное исповедание веры от христиан, желающих оставаться живыми членами единой истинной Церкви.

Имея постоянно в виду эти основные начала, при рассуждении о разностях в разумении догматов и священных канонов Церкви, мы, православные христиане, как и прежде было нами сказано, легко можем различить все уклонения от истины в иных христианских исповеданиях и, с благодарением Господу, остаться с убеждением, что мы пребываем в лоне единой, истинной, вселенской Церкви. Правда есть у нас образованные люди, которые не любят, когда мы высказываем это убеждение и говорят: „Что за гордость? Будто у нас одних истина? Будто у других просвещенных народов не то же христианство? Они во многом несравненно лучше нас“. Уступая последнее, то есть, что многие во многом относительно цивилизации лучше нас, мы не можем не заметить, что эти мыслители наши из ложного либерализма, или из малодушного стыда, нам кажется, готовы отказаться не только от своей Церкви, но и от Царства Небесного.

Май, 1883 года.

3.

Для правильной оценки различных христианских воззрений, или исповеданий, мы прежде установили три главных основания: а) понимание изречений Слова Божия о каждом предмете веры не отдельно каждого, а по сличении всех мест Св. Писания, в которых об известном предмете говорится; б) изъяснение текстов Св. Писания не произвольное, а по разумению отцев Церкви, принявших от Апостолов не только самое Слово Божие, но и разумение истинного смысла и его речений; в) согласия с Церковью в изложении и изъяснении догматов веры, правил нравственности, законов церковного управления, уставов и священных преданий, дошедших к нам из древности и долженствующих сохраниться неизменными навсегда, как и сама Церковь, получившая от Господа обетование пребывания на земле вопреки всем вражеским силам до конца мира. Отсюда ясно, что слова Св. Писания двух различных и тем более противоположных смыслов иметь не могут, что не могут быть истинными канонами и правилами Церкви мысли и постановления взаимно уничтожающие друг друга, как в логике да и нет, что следовательно и сама Церковь, как и истинная вера, должна быть одна, а все христианские общины, отличающиеся различными или противоречивыми мнениями и учреждениями, суть только общины, или как издавна справедливо называли их – исповедания, а не Церкви. Итак, ищите между ними единой, святой, соборной и апостольской Церкви и истинного ее учения, или веры, и эта только вера может быть истинна, или хороша, а все противоречащие ей истинными, или хорошими быть не могут.

Теперь обратимся к рассмотрению разностей в догматах и канонах, существующих между православною Церковью и западными исповеданиями, – римско-католическим и лютеранским. Мы знаем из истории, что до IX века была одна Церковь Христова, разделенная на великие части, отличавшиеся некоторыми разностями в обрядах, но состоявшие в одном общении и единении. Это единение выражалось во взаимном попечении частных церквей друг о друге, в обмене творений знаменитых учителей веры, в сообщении сведений о свв. подвижниках и мучениках, удостоившихся чудесного прославления от Господа, – во взаимной помощи в трудных обстоятельствах,-каковы были гонения и волнения от еретиков,– в общении в молитвах и таинствах, и всего более и яснее во вселенских соборах, где были единым голосом и судом Церкви утверждаемы догматы Церкви и законы церковной жизни, осуждаемы ереси и извергаемы еретики, кто бы они ни были. Правда с III века – и даже ранее – в римских епископах начали проявляться некоторые признаки превозношения и притязания на первенство в управлении Церковью во имя древнего Рима, но эти поползновения были смиряемы общим голосом Церкви, не допускавшим никому господствовать над Церковью во имя внешних преимуществ, которым и предавали только внешнее значение. В VИ веке в некоторых западных церквах, особенно в Испании, вошло в употребление добавление к Символу Веры в учении о Св. Духе, известное filioque, т. е. мнение об исхождении Святого Духа не от Единого только Отца, но и от Сына, это было замечаемо Церковью восточною, как несогласное с вселенским исповеданием нововведение, – однако же причиною разделения не послужило. Только в IX веке римский папа Николай 1-й, за непризнание его верховной власти над всею Церковью и за отказ подчинить ему болгарскую Церковь, решился уже на своем поместном соборе в Риме (в 863 г.) низложить великого Фотия патриарха константинопольского и лишить его не только патриаршества, но и священства, как будто римский первосвященник имел все права для этого; а папа Лев IX в одиннадцатом веке за простое предостережение со стороны константинопольского патриарха Михаила Керуллария своих церквей от латинских нововведений прислал с своими делегатами в Константинополь буллу с анафематствованием восточной Церкви, и они положили ее на престоле в храме св. Софии, и затем вышли из храма, сказавши: „отрясаем прах от ног наших на Константинополь и на весь Восток». Эти-то деяния гордыни и были приняты Церковью восточною за окончательный разрыв с западною и вызвали от нее равносильный ответ папе и его церкви. Здесь можно бы спросить: да или нет, т. е. на которой стороне осталась истина и правота,– на стороне ли восточной Церкви, оставшейся неизменною, или западной, вступившей на путь чуждых вселенскому исповеданию нововведений? Но полагаем, что лучше предложить этот вопрос по исчислении дальнейших нововведений римской церкви в учении веры и канонах церковных.

С течением веков, по отделении западной церкви от восточной, этим нововведениям составился длинный список. Укажем на главнейшие из них.

1. Православная Церковь исповедует веру в Святого Духа, иже от Отца исходящего, на основании Слова самого Спасителя: Дух истины, иже от Отца исходит (Иоан. 15; 26), не прибавляя ничего ни к этому слову, ни к Символу Веры согласно с правилом третьего вселенского собора, запретившего всякие прибавления к Символу.

– Римско-католическое исповедание добавляет: и от Сына исходящего, делая самовольное прибавление к слову Спасителя, (единственному во всем Св. Писании относительно учения об исхождении Святого Духа),– и к самому Символу, вопреки запрещению вселенского собора и примеру самих древних римских пап, из которых Лев III даже изобразил на металлической доске и поставил на горнем месте в храме св. Петра Никейский Символ без прибавления и от Сына. Впоследствии папы убрали эту доску.

2. Иисус Христос есть Глава Церкви по слову Апостола Павла: „Бог Отец все покорил под ноги Его и поставил Его выше всего, Главою Церкви, которая есть тело Его“ (Ефес. 1, 22–23).

– Римский первосвященник есть видимая глава Церкви. Догмат, которым в единому телу Церкви приставляется другая глава – неспособная обнять высшую половину Церкви, торжествующей на небесах; в телу, имеющему пребывать до конца мира, – глава смертная, при которой, по выражению Филарета митрополита московского: „ад грозит всякую минуту обезглавить Церковь“.

3. В православной Церкви все верующие (исключая младенцев) приобщаются тела и крови Христовой, по слову Спасителя: „приимите, ядите, сие есть тело Мое; пейте от нея вси, сия есть кровь Моя“ (Мат. 26, 26, 27).

– Римляне – мирян крови Христовой не приобщают, а только тела Христова, и это нарушение прямой заповеди Спасителя оправдывают человеческим мудрованием: „где тело, там и кровь“.

4. В православной Церкви для таинства Евхаристии употребляется хлеб квасный по примеру Спасителя, употребившего таковой на Тайной вечери и по преданию от Апостолов, совершавших таинство во всякое время, когда у евреев и не было опресноков, тем более в церквах у новопросвещенных языческих народов.

– У римско-католиков для Евхаристии употребляются опресноки.

5. Таинство миропомазания в православной Церкви совершается над крещенным тотчас после крещения, по примеру Апостолов, заботившихся новокрещенным Самарянам немедленно преподать Дары Святого Духа (Деян. 8Г 14, 15). Притом, это таинство совершается священниками при употреблении святого мира освященного епископами.

– Римляне совершают миропомазание под именем конфирмации над крещенными только по достижении 7–12 лет и по испытании в знании Закона Божия, как-будто только это знание делает человека достойным даров Св. Духа; притом миропомазание совершается у них только епископами, а не пресвитерами, отчего многие католики, живущие вдалеке от епископов, остаются на всю жизнь без миропомазания.

6. По учению православной Церкви души христиан, отходящие в загробную жизнь с верою и покаянием, но не успевшие доброй жизнью доказать искренность своего покаяния, получают от Господа помилование ради молитв о них Церкви и совершаемых в память их дел милосердия, согласно с указанием, данным от самого Спасителя, исцелившего расслабленного ради веры принесших его (Лук. 5, 20).

– По римскому исповеданию души христиан, не доказавших доброй жизнью искренности своего покаяния, поступают в особое место, называемое чистилищем (purgatovium), где от грехов они очищаются огнем и находятся в состоянии страдания столько лет, сколько следует по количеству и тяжести их грехов, – чем допускаются три несообразности: а) очищение души вещественным огнем, б) удостоение помилования без участия свободы человеческой (самих отшедших, или их ближних оставшихся на земле) и без применения к людям силы крестной Жертвы. Спасителя и в) механическое соотношение количества грехов к числу лет страдания, что по духу Христова учения не имеет смысла.

7. Церковь Божия, как хранительница божественной истины и благодати, непогрешима и изрекает свои определения устами и гласом вселенских соборов, по преданию и примеру святых Апостолов (Деян. 15). Посему вселенские соборы и составляют высшую власть, управляющую всею Церковью.

– Папа римский, по догмату, недавно утвержденному в римской церкви, сам непогрешим, единолично управляет церковью и утверждает решения самих вселенских соборов, что совершенно противно понятиям о человеческой ограниченности и немощи и церковному преданию, по которому все епископы и патриархи всегда подчинялись решениям вселенских соборов.

8. Церковь есть царство не от мира сего (Иоан. 18, 36), потому ее епископы, заведывая делами собственно церковными, светской власти себе не присвояют, в политические отношения государств не вмешиваются, и в делах государственного управления могут только подавать благие советы, и то лишь будучи к тому приглашаемы царями и светскими правителями.

– Папа есть сам государь, даже высший других царей; он может иметь при иностранных правительствах своих посланников, содержать свои войска, объявлять войну и заключать мир, даже подписывать смертные приговоры. История осудила этот принцип римской церкви, но и доселе папы борются за свои мнимые царственные права с итальянскими королями даже во вред собственному своему отечеству.

9. Епископы и пресвитеры православной Церкви, по данной им благодати и власти (Иоан. 20, 21–23), могут кающимся отпускать грехи только под условием искреннего покаяния после личного исповедания грехов кающимся.

– Папа посредством своих индульгенций (разрешительных грамот) может отпускать грехи всем, кто приобретет их, не справляясь о расположении духа приобретающих. Было время (в средние века), когда посредством индульгенций, выдаваемых на всю жизнь, были отпускаемы грехи заочно и даже будущие, что и послужило первой причиной реформации. С распространением просвещения папы перестали пользоваться индульгенциями в прежних размерах, но и ныне в известные праздники они бросают их в народ с балкона собора св. Петра, чем и доказывают, что это злоупотребление темного времени ими самими в принципе доселе не осуждено.

10. Духовники в православной Церкви, сверх власти отпущения, или неотпущения грехов, суть наставники, руководители и советники христиан в нравственной жизни под условием совершенной свободы их духовных чад относительно принятия, или непринятия их советов и указаний, исключая епитимьи, налагаемой на грешников по чину таинства покаяния, для их исправления, но и то по тщательном рассмотрении расположения духа и обстоятельств жизни кающихся.

– В римской церкви духовники суть распорядители (directeur) совести своих духовных детей; советы их обязательны, хотя бы касались не личного только нравственного состояния христианина, а и положения его семейного, и даже общественного, как мы видим в истории католических народов и особенно ясно в истории польских мятежей, в действиях католических ксендзов.

11. По учению православной Церкви Пресвятая Дева Мария родилась, как все люди, путем естественным, только по особой молитве и от бесчадных родителей. Она наследовала, как и все люди, семя первородного греха, но не дала ему обнаружиться в грехах свободных с помощью особой благодати Божией и охранения Ее с детства в чистоте и непорочности, почему, как чистейшая дева, и избрана быть Матерью Господа, а вследствие этого чрезвычайного служения спасению людей, по кончине Своей, удостоилась такой близости к Богу и прославления, что именуется в православной Церкви честнейшею херувимов и славнейшею серафимов.

– По новому догмату римской церкви в наши дни утвержденному папами „о непорочном зачатии Пресвятой Девы“ (de immaculate conceptione), Она родилась без наследия от родителей общего всем сынам падших Адама и Евы семени первородного греха, что противно самому коренному догмату христианства о воплощении Сына Божия для искупления всех людей без изъятия от первородного греха, проклятия и смерти. Ибо, если для Пресвятой Девы найден Промыслом Божиим способ освободиться от первородного греха и его последствий без крестной Жертвы Сына Божия, то этот способ мог быть применен и к другим людям, и тогда оказалось бы излишним и самое воплощение и крестная смерть Искупителя.

Есть еще много в римско-католической церкви и других догматов и учреждений не только отличных от учения и учреждений православной Церкви, но и прямо им противоречащих. Но для нашей цели довольно и указанных, чтобы видеть, что нельзя принимать одновременно и безразлично и то и другое учение, но необходимо избрать одно из двух, и одно признать истиною, а другое заблуждением: так напр. должно решить, что Дух Святой исходит от единого Отца, или не от единого, т. е. вместе и от Сына; Иисус Христос есть единая Глава Церкви, или не единая, т. е. вместе с ним и папа римский; душам покаявшихся пред кончиною грешников даруется помилование в загробной жизни единственно по молитвам Церкви во имя крестной Жертвы Сына Божия, или еще посредством перекаливания в огне чистилища? То и другое из взаимно противоречащих учений не может быть истинным, следовательно, обе церкви их исповедующие – хороши-ли? Выбирайте непременно одну из двух посредством известных в христианском мире способов исследования. На то и дан человеку разум и глаза, чтобы он отличал белое от черного. Дело нашего спасения так важно, что стоит для него потрудиться и грешно для прикрытия своей лености на все разности, существующие ныне в христианских исповеданиях, махнуть рукой и закрывши глаза, утверждать: „все прекрасно“. Вот это именно и есть болезнь нашего века – индифферентизм в вере, т. е. совершенное равнодушие ко всем отступлениям от истинной веры и Церкви, соединенное с охлаждением к духовному ведению и изучению своей и чужих религий. Говорят: „споры о вере ведут к фанатизму и религиозным распрям и войнам; надо предоставить каждому веровать во что и как хочет“. Так предоставляйте другим веровать, как им угодно, но сами-то знайте во что, и почему именно веруете. От индифферентизма до фанатизма далеко, как от льда до огня. Растопите сначала лед в своем сердце, приобретите достаточную горячность в делах веры, и тогда уже остерегайте себя и других от фанатизма. Когда душа замерзает от неверия, тогда надобно призывать огонь ревности по вере, а не бояться его. Эти указания особенно нужны при сравнении лютеранства и его разветвлений с православием, так как оно собственно и отличается необыкновенною свободою в вере; оно и породило в Европе индифферентизм и крайнее равнодушие к охранению цельности и чистоты христианской веры. Сравним и его с учением православия.

Возбужденный заблуждениями и злоупотреблениями римской церкви, – каковы – главенство и деспотизм пап, индульгенции, запрещение мирянам чтения Священного Писания и богослужения на иных языках кроме латинского, инквизиция, пороки монашеских орденов и т. под., – Лютер увлекся отрицанием и вдался в крайности совершенно лишившее установленное им исповедание веры тех свойств и принадлежностей, которые должна иметь Церковь по установлению Иисуса Христа и Его Апостолов. Удержавши ложное учение римской церкви об исхождении Святого Духа и от Сына, приобщение мирян опресноками, Лютер: 1) предоставил им свободу не только чтения, но и толкования Священного Писания по своему произволу, не справляясь с преданием и учением отцов Церкви; 2) отверг авторитет и власть вселенских соборов и постановленных им канонов; 3) уничтожил в своей общине первую и главнейшую степень священства – епископство. Ушедши из римско-католической церкви с одними пресвитерами, прекратил для своих последователей преемство рукоположения идущего в Церкви от Апостолов чрез епископов и лишил их священства, сделав своих пасторов только выборными людьми и проповедниками, а не законно поставленными пресвитерами; 4) чрез это лишил свою общину христианских таинств, оставив им один внешний вид, так как миряне, каковыми в сущности остаются лютеранские священники без рукоположения, по учению Церкви, могут совершать только крещение; 5) уничтожил, вопреки церковному преданию, молитвенное обращение к Богоматери и святым, оставив только уважение к ним, как людям праведным; 6) запретил повиновение усопших; 7) упразднил монашество – всегда существовавшее в Церкви, как высшее проявление духа христианского самоотвержения, указанное самим Спасителем; 8) уничтожил посты, получившие начало от Апостолов и из первенствующей Церкви и освященные примером Спасителя.

Теперь спросите: что же осталось в лютеранстве от Церкви Христовой? Где преемство рукоположения и преподаяние даров Святого Духа? Где право вязать и решить? Где неприкосновенность церковных канонов, сообщающая Церкви неизменность и пребываемость до конца мира? Где дух христианского подвижничества? Св. Игнатий Богоносец говорит: „нет Церкви без епископа»,– и лютеранство собою доказывает всю силу и истину этого изречения. Из него по усвоенному им принципу самочиния и своеволия выродились бесчисленные секты и сама немецкая философия перемешавшая идеи христианские с языческими. Не имея возможности вернуться к единству веры и христианской жизни, утратив даже начала, на которых можно было бы вести полемику между собою, последователи сект возникших из лютеранства по необходимости должны были впасть в апатию, или равнодушие к вере и успокоиться на мысли, что все веры хороши, потому что все христианские, так как во всех поминается имя Иисуса Христа; а для того, чтобы заглушить в себе иногда пробуждающееся сознание, что отделением от Церкви они утратили все самое существенное и необходимое для спасения, и что желательно бы возвратить, они придумали другой софизм: надобно сохранять веру, в которой родился, нечестно изменять вере отцов своих (прибавим: какова бы она ни была). Но западные христиане по необходимости пришли к этим крайностям; зачем же нам православным, сынам единой, истинной от Апостолов пребывающей неизменно Церкви, повторять за ними их ложные мысли и выражения? Для нас должна быть хороша одна наша вера и Церковь, потому что никто не может доказать, чтобы она когда-нибудь отступила от Христовой и Апостольской истины.

Декабрь, 1883 г.

4.

Теперь рассмотрим оправдание или извинение, которым успокаивают себя индифферентисты, признающие все веры равно хорошими: „была бы добрая жизнь, и особенно любовь к ближнему “.

Отсюда видно, что доброй жизни и любви они отдают предпочтение пред исповеданием единой истинной веры, и этою своею жизнью, или своими человеческими добродетелями больше всего надеются приобрести вечное спасение. Так- ли это? Св. Апостол Павел учит, что мы „спасены благодатию, чрез веру, и сие не от нас,-Божий дар“ (Еф. 2, 8), что „человек оправдывается не делами закона, а только верою в Иисуса Христа“ (Галат. 2. 16). Очевидно, что Бог Отец не предвидел в наших человеческих добродетелях большой цены и спасающей силы, когда по бесконечной любви к роду человеческому предопределил такое необычайное средство спасения, как воплощение и крестная смерть Сына Божия. И Сам искупитель наш ясно научил нас, что только в Его милосердии наше спасение и только верою в Него даруется благодать помилования и открывается путь к общению с Ним и к наследию царствия небесного (Иоан. 11, 25, 26). Какое же значение имеют наши дела в исполнении Заповедей Божиих и наша любовь? Только как оправдание нашей веры, как средство благоустроения нашей души и приобретения больших даров благодати для очищения нашего сердца, так как никто нечистый не войдет со Христом в царствие Божие (Иоан. 1, 3. 3). Вот учение православной Церкви о значении дел в нашем спасении; а что царствие Божие приобретается нашими делами-это учение римско-католическое; лютеране напротив не придают делам никакого значения, уповая на одну веру. Эти ложные понятия перешли и к нашим православным, равнодушным к изучению и защите исповедания своей веры. Есть сказание в истории нашей Церкви об одном подвижнике, хорошо поясняющее отношение наших дел к чистоте и истине вероучения. Подвижник этот отличался необыкновенным смирением и в чем бы ни обвиняли, и как бы ни порицали его, он на все отвечал: „правда, грешен». Однажды молодые братия вздумали искусить его смирение и стали укорять его: „ты гордец», он отвечает: „правда, братия, грешен», „ты клеветник»,– грешен; „ты блудник»,-грешен; но когда сказали: „ты еретик»,-он отвечал: „нет, лжешь, я православный».

Когда спросили его о значении последнего отрицания, он объяснил: признавая за собою все грехи, я не теряю надежды спасения, потому что грехи очищаются покаянием, а отрекаясь от православной веры, я теряю все, потому что расторгаю союз со Христом, установляемый и охраняемый правою верою в Него.– И это толкование старца совершенно подтверждается словами Апостола Павла: еретика человека по первом и втором наказании отрицайся (Тит. 3, 10), и Самого Иисуса Христа, повелевшего прекращать духовное общение с ослушником Церкви: буди тебе яко язычник и мытарь (Мф. 18, 17). А как вы думаете, читатель, – из множества существующих ныне христианских общин, столь разнообразных по своим убеждениям, где-нибудь есть же еретики? Следовательно, нельзя всех почитать своими братьями по вере из уважения к их великим добродетелям и успехам в просвещении и цивилизации. Суждения и извинения человеческие неуместны в деле Божием, где надобно и руководствоваться только Словом Божиим. Господь устами пророка Исайи говорит: как небо выше земли, так пути Мои выше путей ваших, и мысли Мои выше мыслей ваших» (Ис. 55, 9).

Не трудно убедиться и в том, что уклонения от веры истинной неизбежно ведут за собою уклонения от истинного направления и в нравственной жизни. Доказательства на лицо. Из истории видно, сколько злоупотреблений, преступлений и бед произошло в римской церкви от одних только ложных догматов о главенстве и светской власти пап. Отсюда развился этот дух преобладания и захватов, проникший во все движения и распоряжения римского духовенства, отсюда насильственное распространение веры силою оружия, инквизиция, ненавистный целому миру иезуитский орден, и интриги и происки в церковных областях, принадлежащих Восточной Церкви, обманы и подкупы; отсюда эта ненависть к православию и гонения на православных, вопреки христианскому учению о веротерпимости; отсюда порабощение совестей мирян деспотизму католических священников во вред свободному развитию личных свойств и добродетелей, а часто и миру не только семейному, но и общественному. Мы не касаемся политической деятельности папского духовенства в прежнее мрачное время, когда при всех Европейских дворах папские агенты не останавливались ни перед какими преступлениями для утверждения папского влияния и приобретения имуществ; в этом роде для нас достаточно фактов и из ближайшего к нам времени, их новейшей истории римских клерикальных происков и политической борьбы во Франции, Германии, самой Италии, наконец – в Австрии и между славянами Балканского полуострова. Нет в истории человечества другого столь ясного примера для подтверждения неотразимого влияния ложного религиозного убеждения на практическую жизнь народов, как влияние католических верований в главенство, непогрешимость и светскую власть римских первосвященников. Нам нет надобности говорить еще о влиянии на просвещение папских запрещений, об оскорблении национального чувства народов гонениями на богослужение на иных языках, кроме латинского и пр. и пр., довольно приведенных нами примеров. Нам скажут: но при всем этом много и добродетелей у римско-католиков, каковы: твердость религиозных убеждений, ревностное исполнение постановлений своей Церкви, христианское воспитание детей, множество полезных религиозных и благотворительных корпораций и учреждений и т. п. Все это правда, – нельзя же, чтобы учение Христово не приносило свойственных ему плодов в тех частных случаях, где оно правильно понимается и применяется к жизни; но это не опровергает той печальной истины, что несомненно искажается жизнь нравственная от ложных толкований учения Христова и несоответствующих ему религиозных правил и постановлений.

Совершенно противоположную картину нравственного влияния на жизнь народов представляют нам уклонения лютеранства от учения истинной Церкви Христовой. Свергнув с себя иго папства, лютеране не поискали православной Церкви, а со своими бесчисленными продолжателями реформ вышли на широкое поле совершенной общечеловеческой свободы, всегда граничащей с произволом. Отдавая лютеранам полную справедливость в распространении просвещения в обширном смысле, мы можем в немногих словах указать два великие бедствия, постигшие нравственную жизнь народов, принявших реформацию, – это, во-первых, утрата спасающей благодати, о которой говорили мы выше, неизбежно следующая за пресечением Апостольского рукоположения и прекращением всех таинств, кроме крещения. Кто в это вникнет как следует и проверит наше указание учением Слова Божия и историей древней Церкви до разделения, тот поймет всю силу и значение этой горестной утраты, непонятной только для решительных натуралистов по убеждениям. Второе несчастье, – это последовавшее за уничтожением монашества исчезновение из сознания последователей лютеранства высшего христианского идеала нравственной жизни, раскрытого в Евангелии и оправданного подвигами христианских аскетов, пустынников и монахов. Требуемые этим идеалом чистота сердца, самоотвержение и совершенное подчинение плоти духу – лютеранское исповедание заменило нравственными весьма неопределенными понятиями о правильности и добропорядочности жизни, чуждой того напряжения, какое требуется от христианина в решительной борьбе с грехом. Отсюда произошла полная свобода жизни по собственному усмотрению каждого, отсюда размножение всяких чувственных удовольствий и роскошь, вредящая высшим подвигам любви, отсюда легкий взгляд на ту распущенность, к которой ведут современные стремления искусства всех родов, преимущественно сценического, совершенно овладеть человеком; отсюда – это смешение христианских движений с грубою примесью чувственности, как напр. в благотворительных увеселениях, почитаемых ныне тоже подвигами любви; отсюда легкий взгляд на брак в близком родстве, требование браков гражданских; отсюда, одним словом, все то, чего мы православные через край зачерпнули в последнее время. Правда, здесь к свободе христианских воззрений присоединилось и ложное философское направление современного просвещения, но не будь этих свободных воззрений под прикрытием Евангелия, не получи вся современная цивилизация названия христианской, такое направление нравственной жизни, которое овладевает ныне нами, легко могло бы быть оценено, как языческое, и эта оценка бесспорно была бы принята всеми, у кого осталась христианская совесть, просветленная строгими церковными постановлениями. А теперь и нам православным трудно останавливать друг друга на этом пути к решительному развращению. На всякие напоминания о христианском долге нам укажут на иные христианские общины, которые живут и процветают без наших строгих церковных уставов.

После всего сказанного нами, мы совершенно справедливо можем ожидать возражения: а разве православные русские христиане, особенно образованные, представляют в своей жизни больше строгости и примеров нравственного совершенства?... Пред подобным вопросом мы должны склонить головы, как решительно виноватые. Но вот особенность нашего положения: мы гибнем не от ложных воззрений, примешавшихся к учению нашей церкви, а единственно от того, что вышли из послушания своей святой Церкви. В догматах и уставах нашей Церкви никто не может нам указать ни малейшего уклонения от истины Христова и апостольского учения; мы можем спокойно и с уверенностью ожидать всяких возражений, всякой полемики, но если кто скажет, что мы изменяем нашей матери Церкви, тот скажет правду.

Много ныне говорят и пишут о средствах к уврачеванию многих и опасных недугов овладевающих русским народом: забота священная и благовременная. Но не все верят и не всех можно убедить, что средство единственно верное для нашего скорого и совершенного исправления у нас под руками, – это возвращение к послушанию православной Церкви, под руководством которой возрос и сложился русский народ: пастырям нашим надо озаботиться исполнением своих обязанностей, правителям сообразоваться в своих законоположениях и распоряжениях с учением и правилами своей Церкви, народу тщательно изучать ее учение и историю, и всем из живущей в ней благодати почерпать нравственную силу для борьбы с грехами и пороками; исполнением ее уставов ограждать себя от искушений и соблазнов,– и не пройдет четверти столетия, как мы возродимся и будем торжествовать победу над овладевшим нами гибельным духом времени. Заключим словами Апостола: блюдите, како опасно ходите, не яко не мудри, но яко-же премудри, искупующе время, яко дние лукави суть (Ефес. 5, 15–16).

Декабрь, 1883 г.

Живое слово

В наше время всюду слышатся требования от людей образованных живого слова. Его требуют от церковного проповедника, от государственного человека, обязанного говорить в законодательных собраниях, от профессора и адвоката, от общественного деятеля, заседающего в думах, земствах и других учреждениях, – и даже от людей, обязанных произносить застольные и другие приветствия и речи… Между тем понятия об этом столь желательном роде слова у нас неопределенны и смутны. В теории и в учебниках словесности и даже в высших руководствах красноречия вообще, и церковного в особенности, на этот род слова встречаются только неопределенные указания и намеки; руководящие образцы живого слова указываются только у ораторов древности, а из нашего времени только в парламентских речах знаменитых государственных людей Европы. Между тем, при желании иметь и у себя ораторов с живым словом в устах мы не употребляем надлежащих средств для их воспитания. Приемы, какие начинают ныне употреблять кое-где в наших учебных заведениях для приучения воспитанников к живой речи, – вообще робки, не отличаются той уверенностью, какую должна иметь верная и основанная на опытах теория всякого рода образования. Ораторов этого рода, появляющихся в нашем отечестве, можно назвать самородками и самоучками. Учиться у них можно только через подражание им; но как надо учиться, – они сами не решаются указать этого в порядке, да и ученики не могут связать и обосновать свои наблюдения на каких-либо началах, или законах, требуемых всякою правильною, разумною деятельностью. Подобные требования достигаются общими усилиями людей ученых, ими возводятся на степень системы, науки, проверяются опытом и обращаются в правила и руководства. Только при этих условиях можно приготовлять и всегда иметь в своей стране ораторов с живым словом, в противном случае появление их всегда будет только счастливой случайностью, и наши желания найти их всегда будут обращаемы в пустое пространство.

Мысль, нами высказываемая, заслуживает особенного внимания руководителей в деле нашего духовного образования еще и потому, что случайно, или лучше сказать, неожиданно появляющиеся у нас на церковной кафедре ораторы с живым СЛОВОМ большей частью оказываются в трудном и ложном положении. На них часто смотрят как на выскочек и людей с претензиями, им строго обращают в вину замечаемые в их речах недостатки, не взяв прежде на себя труда при воспитании определить, указать и предупредить недостатки, могущие встречаться в устных речах и у лучших и даровитейших из образованных людей; наконец, когда оратор берет на себя труд, как напр. церковный проповедник, постоянно действовать на народ живым словом, к нему обращаются с недоверием и сомнениями, как-бы он не произвел смещения в народ своею неумелостью и не сказал чего лишнего, неуместного и даже опасного. Самый закон наш не дает защиты столь естественным проповедникам учения Христова: на церковную проповедь не писанную нет разрешения в наших законах, и самые писанные проповеди подчинены цензуре. Поэтому всякий из наших проповедников-импровизаторов может трудиться только под защитой и личной ответственностью местного Преосвященного, в противном случае всегда может попасть под суд. Между тем как, если желательно иметь таких проповедников, нужно их приготовлять в учебных заведениях, испытывать, когда они являются сами собою в зрелом возрасте вследствие пробудившейся способности и желания принять на себя этот род проповеди, и снабжать дозволениями и аттестатами. Тогда упреждены будут по возможности случайности и даже опасности, каких справедливо можно бояться. Тогда мы будем знать ораторов аттестованных, отличенных особыми рекомендациями по своим дарованиям; узнает их и народ, и поднимется внимание общества как к ораторскому искусству вообще, так в особенности к церковной проповеди, что так нужно в наше время.

Все это приводит нас к убеждению, что нам нужно поставить дело образования ораторов с живым словом также в ряд наук или искусств, как образование мыслителей, писателей и разного рода художников. В древности это обучение ораторов стояло на высокой степени совершенства. Риторы, особенно даровитые и опытные, всегда имели у себя учеников, которых для адвокатуры и государственной службы обучали по преимуществу живому слову – ex promtu, ex improviso. Известно предание о св. Иоанне Златоусте, что он учился красноречию,– под которым по преимуществу разумелось живое слово,– у знаменитого языческого ритора Ливания, который и высказал о своем ученике такой отзыв: „был у нас оратор Иоанн, но христиане его у нас похитили». И известно, как утешались в свое время и доселе утешаются христиане живым словом этого великого своего оратора, которое дошло до нас в записях скорописцев. При особом устройстве христианских государств после падения Римской империи и при обращении внимания, главным образом, на обучение книжное, и самое ораторское искусство в христианском мире издавна обращено на составление по правилам науки речей писанных, а речи живые, или, как ныне говорят, импровизации почитались лишнею роскошью. Но вот время вызвало потребность в них и указало их важное значение в общественной жизни, и особенно в христианской проповеди, требуемой ныне и в храмах, и в особых благочестивых собраниях, и в частных собеседованиях; и нам приходится опять указывать на блестящее образование древнего мира, от которого не перешло к нам искусство живого огненного слова, как не перешла тайна греческого огня. Но это не освобождает нас от обязанности начинать самим и это дело, как начато в свое время собственно христианское просвещение, как подняты науки и искусства по образцам классической древности.

Нам скажут, что блестящие ораторские дарования демосфеновские, цицероновские, златоустовские всегда составляли большую редкость, что поэтому едва-ли стоит истановлять целую систему приготовления ораторов, когда придется долго ждать и может быть не дождаться нужных для этого искусства блестящих дарований. Но это опасение напрасно. Отыскиваем же мы в глухих лесах и горах золотые прииски; промываем же мы тысячи пудов земли, чтобы добыть один золотник чистого золота, а при этом не пренебрегаем и менее ценными металлами и разными камушками, составляющими также отрасль богатства страны. Таково должно быть и искание и разработка ораторских талантов. Блестящие ораторы всегда составляют честь народов и оставляют по себе живой след в их жизни и истории; ораторы средней руки и даже не бойкие, при постоянном труде и благонамеренности, всегда производят благотворное влияние на народные массы, особенно в деле церковной проповеди, которую мы по преимуществу имеем в виду. При самом возникновении просвещения в нашем отечестве, стоявшего под руководством иностранцев, первый великий ученый и поэт из нашего народа – Ломоносов высказывал крепкое убеждение, что

Будет собственных Платонов

И быстрых разумом Невтонов

Российская земля рождать.

Платоны и Невтоны, благодарение Богу, ныне у нас уже есть, хотя собственно получили известность между ними только наши Невтоны, а Платоны, при забросе отечественной философии с самого ее возникновения, проходят незамеченными, но тем не менее они были и есть, что скоро будет доказано на деле. Почему же не надеяться, что будут и свои Демосфены и Златоусты? Надо их поискать.

Не упустим без внимания и еще одно весьма важное побуждение к учреждению у нас правильного приготовления ораторов. Все ныне жалуются на скудость и бесплодность проповеди со стороны нашего наличного духовенства. Жалоба справедливая; но те, которые эту жалобу с особенною силою высказывают, не договаривают главной причины упадка нашей проповеди, винят школу этой проповеди, поддерживающую в ней сухость, отвлеченность, устарелость форм и приемов и т. под. Все это имеет свою долю правды, но не решает вопроса окончательно. Основная причина малоплодности нашей церковной проповеди есть недостаток в нашем духовенстве необходимых для успешной проповеди дарований. Знаменитые проповедники, как митрополит Филарет, архиепископ Иннокентий Борисов и немногие другие – суть только исключения. По самым законам природы, в нашем духовенстве, вследствие давнего обычая, замкнутом в одно сословие и составляющем сравнительно по численности своей самую малую часть нашего народа, не может являться много блестящих дарований. Великие таланты и гении всегда были и будут произведением (если можно так выразиться) жизненных сил целых народов; у всех народов они считаются единицами. Но, не говоря уже о гениях, и замечательные таланты в достаточном числе являются только в обширных областях народной жизни, а не в тесных кружках известных небольших сословий. Этого никто не может оспаривать. Как же вы хотите, чтобы наше духовное сословие дало для церковной проповеди потребное количество таких редких дарований, каковы ораторские? В последнее время эта причина скудости в людях, служащих Церкви по призванию, и недостатка дарований отчасти понята; сословная замкнутость духовенства законом (но еще не обычаем) разрушена, двери в священную ограду служения Церкви отворены для людей всех сословий. Но много-ли прибыло в Церкви, со времени этого нового закона, даровитых священно-служителей и проповедников? В эти отверстые двери больше ушло из духовного сословия даровитых людей на иные поприща общественной жизни, чем прибыло. Так и всегда будет, потому что в образе жизни православного духовенства нет ничего такого, – что бы манило людей даровитых из мира и его выгодных родов деятельности на служение Церкви: ни богатства, ни власти, ни блестящего общественного положения. Положение православных епископов, почетное по наружности, требует столько самоотвержения и сопряжено с такими трудами и лишениями, особенно по отношению к обычным, так называемым, радостям жизни, что ныне мало охотников оставлять блестящее светское положение, как было в древней Церкви и обрекать себя на это многотрудное служение. Чем же здесь решается дело? Действительно призванием; но что такое призвание? Оно есть не что иное, как естественное побуждение человека избирать тот род деятельности, к которому позывают, на который неудержимо влекут и двигают природные дарования, требующие проявления, развития, деятельности. Так решается призвание поэтов, живописцев, музыкантов, воинов и проч. Это несомненно доказывается жизнеописаниями замечательных людей во всех родах человеческой деятельности. трудившихся по призванию и оставивших памятники своих трудов. Что же решало искони и будет всегда решать призвание человека на служение Церкви помимо механического движения по рождению и воспитанию? Главнейшим образом широкое и высокое поприще учительства и проповедничества, открывающее в Церкви наилучшее и питательнейшее употребление ораторских талантов. Если певец и музыкант ищут многолюдных собраний и наилучших условий для того, чтобы пленять и властвовать сердцами людей силою своего таланта; то где для таланта ораторского более обширное и плодотворное поле деятельности сравнительно с церковной кафедрой? Отвлекать умы людей от житейской мелочной жизни к созерцанию высших истин, отрывать сердца от рабских плотских привязанностей и направлять их к чистым радостям духовным, снимать с душ человеческих тяжелые цепи своекорыстия и себялюбия и возводить их к духовной свободе любви и самоотвержения, вызывать напряженное внимание благоговейных слушателей, исторгать из очей их слезы духовной печали, умиления и радости, – не это-ли по преимуществу может призывать и привлекать истинные ораторские таланты к свойственной им деятельности? – Вот чем в древности Церковь привлекала и похищала от мира или со светских поприщ знаменитые ораторские таланты. Правда, для этого нужно, как было в древности, чтобы христианские семейства целого народа давали детям лучшее христианское образование и воспитание, чем какое дают у нас ныне; но с другой стороны надобно и нарождающимся талантам давать возможность почувствовать и сознать себя. У нас не было бы своих ученых, если бы не было училищ и других научных учреждений; не было бы художников, если бы не было академии художеств и проч. У нас нет ораторов, потому что люди с ораторскими талантами живут и умирают, не зная, какими дарами наградил их Господь. Мы видим ныне ораторов в адвокатуре, говорящих на все лады, как кто может и умеет, видим и на церковной кафедре ораторов, связанных, научными правилами сочинений, а ораторов с свободой художественного представления истины, с властным влиянием на сердца человеческие силою изображения красот добродетели и человеческого совершенства, с чарующим словом в устах, – мы можем только еще желать. Но желать мало: надо таланты отыскивать, воспитывать и выводить в свет. Будут они на поприщах общественной жизни, будут и на кафедрах церковных. Будет и способ похищать их из мира для служения делу Божию: так как истинный служитель и художник слова сердцем почует простор и широкое поприще для своей деятельности на кафедре церковной.

Здесь мы встречаемся с вопросом, который непременно дадут нам наши читатели: чего-же мы хотим? Не хотим ли мы, чтобы в наших учебных заведениях, в классах словесности и высшего красноречия, учреждаемы были особые кафедры для преподавания теории живого слова, или, чтобы наши ораторы, имеющие по времени созвать и заявить себя художниками в своем деле, открывали у себя, как было в древности, частные аудитории для обучения путем теории и практики желающих тому роду красноречия, о котором мы рассуждаем? – Отчего же было бы и не желать того и другого,– но мы знаем, что такое желание у нас ныне, пожалуй, по господствующим предрассудкам, будет принято так же, как триста лет назад было бы принято желание учредить университеты, клиники, обсерватории, консерватории и пр, Хотя история свидетельствует, что из нашего великого народа, поглощающего в себя всякие народности, возможно ожидать и всяких дарований, и хотя с другой стороны,– не имей мысли, не дойдешь и до дела, не начни дела, не увидишь и его развития и совершенства; но позволяя себе эти мечты, мы высказываем, в сущности, более скромное намерение и цель в надежде, что и намерение наше никому не покажется странным, и цель недостижимою. Бог мысли, которые ми желали бы пустить в обращение в нашем образованном обществе с надеждою, что они не будут лишними и не останутся бесплодными:

а) Мы знаем, что при достаточном образовании, которое получает у нас ныне духовенство, есть в нем, хотя и не в большом количестве, способности к живому слову, но они остаются без движения по робости, по недостатку опытных указаний и по незнанию существенных отличий живого слова от слова писанного и первых практических приемов в проповеди этого рода. Мы видим, что в нашей духовной литературе начинают появляться советы духовенству относительно приучения себя к устной проповеди, советы, не отличающиеся верностью указаний и опытностью1. Мы желаем вывести этот важный предмет на более широкое поле в нашей литературе – не только духовной, но и светской для обсуждения и по возможности всесторонней разработки как с теоретической, так и с практической стороны. Для этой цели решаемся высказать о нем и свои мнения и наблюдения, разумеется, без всякого намерения выдавать их за безошибочные и совершенно зрелые и верные. Что нами будет поставлено неверно и сказано недостаточно, поправят и пополнят другие.

б) Во всех ичебных заведениях ныне принято приучать учеников к передаче содержания уроков свободной речью, своими словами; это прием верный и весьма полезный для развития в молодых людях живости мысли и развязности в слове. Здесь кроется самый верный способ с раннего детства замечать в молодых людях ораторские таланты; нужно только наставникам не опускать из виду цели – открывать эти дорогие способности. Затем делаемые в этом роде наблюдения сообщать наставникам собственно словесных наук, предлагать им проверить сделанные другими наблюдения и принять развитие у юношей замеченного дара слова на свое особое попечение.

в) Преподавателям словесности и высшего красноречия поставить уже в прямую обязанность не только подмечать, но и заботиться о развитии замеченных ораторских талантов. Как развивать их,– это и есть предмет, как мы сказали, подлежащий обсуждению всей нашей мыслящей и пишущей братии, предмет у нас новый и требующий особенного внимания и сочувствия. Правда, еще не перевелись у нас мыслители, отвергающие все теории словесности и красноречия, которые убеждены, что довольно молодому человеку только последовательно показать образцы слова из истории литературы, начиная от сказки об Илье Муромце до „Бориса Годунова“ Пушкина, и талант разовьется самобытно, и удивит мир новыми сторонами человеческого гения. Но так как это тоже теория и так как она дала нам много писателей без логики и грамматики, то мы и надеемся, что эти воззрения отходят уже в область истории наших заблуждений в деле просвещения и не помешают другим заняться предлагаемым нами делом. Мы этого и ожидаем от людей, желающих пользы нашему отечеству и Церкви.

Наконец, г) мы надеемся, что и само правительство, если дело достаточно выяснится и получится надежда практического его применения в учебных заведениях, не откажет в своем содействии, как относительно тщательного выбора в должности преподавателей словесности людей, способных именно к этому делу, так и в открытии им свободы и простора для выполнения их задачи. К последнему обстоятельству мы относим не только устранение ложных теорий; в преподавании словесности, в роде упомянутой, но и прекращение в средних учебных заведениях вмешательства в обучение молодых людей искусству сочинений,– которое по существу дела должно принадлежать одному лицу, -других наставников всевозможных наук, задающих темы, испытывающих на бумаге количество сведений, собранных воспитанниками, но не могущих но самому распределению своих занятий следить за развитием в воспитанниках правильного мышления, связного изложения мыслей и надлежащего употребления слова. Семь таких нянек не могут правильно развить в молодом человеке ни авторского, ни ораторского таланта: все испытывают, и никто не следит и не исправляет недостатков молодого писателя. А руководить его последовательно в употреблении живого слова, конечно, нельзя тем наставникам, которые воспитанника видят только в своем специальном классе и при своем деле, и получают готовые сочинения на заданные ими темы только для прочтения и постановки балла, при чем они и считают себя в праве только следить, как мы сказали, на сколько сочинение свидетельствует об усвоении автором их науки, а не за достоинствами литературными.

Но мы полагаем, что не только в этих указанных нами отношениях, но и во многих других будет полезно исследование о такой важной отрасли человеческих дарований и таком сильном двигателе в общественной жизни, как живое слово. Приступим же к самому делу.

I.

Что такое живое слово?– Происхождение этого понятия.-Влияние на жизнь, принадлежащее всякому роду слова,-Отличие слова устного от письменного.– Некоторые преимущества слова устного.-Его особенности но отношению к оратору и слушателю.

Что такое живое слово? Понятие о живом слове могло сложиться во всей полноте и ясности только в христианском мире и, без сомнения, заимствовано из Библии. По буквалъному смыслу оно есть слово дающее, возбуждающее и направляющее жизнь. Прежде всего и в высочайшем смысле это значение его принадлежит слову творческому: да будет, и быст (Быт. 1, Ь-24). Той рече и быша, Той повеле и создашася (Пс. 32, 9).

Та же зиждительная сила слова творческого, какая открылась при создании мира в явлении из ничего Живых существ по движению мысли и воли Создателя, выраженных неведомым нам способом Его Божественной речи, – та же сила слова Господня проявляется на языке человеческом в Св. Писании, именуемом откровенным Словом Божиим, которому всегда присуща благодатная сила Божия, дающая жизнь призываемым ко спасению душам человеческим: живо слово Божие и действенно (Евр. 4, 12). Иисус Христос вливает словом Своим жизнь в души человеческие по Божеству Своему, а пророки и апостолы – по благодати Св. Духа, сопровождающей слово их. В вещаниях собственно пророческих и апостольских слово, произносимое устами человеческими, исходит не от души человеческой, а от Духа Божия, и только орудием человеческого слова передается человеческому слуху: тако глаголет Господь, возглашали пророки (Ис. 28, 16), глаголю благодатию, давшеюся мне, говорили апостолы (Рим. 12, 8);– завещаваю не аз, но Господь (1Кор. 7, 10). Прекрасными образами изъясняет нам само Божественное откровение животворное действие слова Божия на души человеческие: „как дождь и снег нисходит с неба и туда не возвращается, но напояет землю и делает ее способною рождать и произращать, чтобы она давала семя тому, кто сеет, и хлеб тому, кто ест: так и слово Мое, которое исходит из уст Моих, оно не возвращается ко мне тщетным, но исполняет то, что Мне угодно, и совершает то, для чего Я послал его“ (Ис. 55, 10–11). И сами провозвестники слова Божия в чувстве объемлющей их благодати и духовной силы слова, которое намеревались произносить, в восторге восклицали: „внимай небо, я буду говорить, и слушай земля слова уст моих: польется как дождь учение мое, как роса речь моя, как мелкий дождь на зелень, как ливень на траву» (Втор. 32, 1–2).

Животворная сила слова сообщена от Бога и самим людям, в виде им лично усвоенного дара. Дар этот принадлежит, во-первых, верующим во Христа, говорящим от ума, просвещаемого божественной истиною, и от сердца, исполненного любви Божией. Такой дар ясно отличает в себе Апостол Павел, как собственно ему принадлежащий: аз глаголю, а не Господь: мнюся бо и аз Духа Божия имети (1Кор. 7, 12–40). Мы же ум Христов имамы (1Кор. 2, 16). Этот дар слова естественного, но проницаемого силой благодати и властно покоряющего себе души человеческие, в христианском учении называется духовным помазанием на основании слов св. евангелиста Иоанна Богослова: и вы помазание имате от Святаго и весте вся (1Иоан. 2, 20).

В неизмеримо меньшей степени, но ту же силу жизни имеет и слово человека, как говорится в христианском учении, естественного, т. е. непросвещенного благодатью Христовою, но остающегося со своими только природными дарованиями, и однако ж способного иметь любовь к истине и искреннее желание блага человечеству: так как дары Божии, сообщенные человеку при сотворении его по образу Божию и после его повреждения грехом, не совершенно им утрачены и не остаются в нем без действия и благотворного движения при доброй воле. Это доказывается добрым влиянием, какое имели на человечество писанные творения и устные речи лучших людей в мире языческом – философов, ораторов, поэтов.

Таким образом, первоисточник животворного слова, как и всякого дара совершенного, есть Отец Светов (Иак. I, 17). От Его творческой силы сообщается благодатью Святого Духа мощное влияние слову христианскому; но и в остатках божественных даров, сохранившихся в человеке после его падения, кроется живая сила слова, исходящего из сокровища сердца благого, когда не примешивается к тому же слову разрушающая сила сердца злого (Лук. 6. 45).

Каким же образом из этого широкого и общего понятия о живом слове могло образоваться то частное понятие, которое мы обыкновенно соединяем со словом устным, произносимым под влиянием требования обстоятельств в данную минуту?

По существу своему каждое слово в общем смысле есть устное, т. е. исходящее из ума и сердца человеческого, посредством особой дарованной человеку способности воплощать и раздельно выражать мысли и чувства по частям и потребности – в звуке, знаке, письмени и проч. Резкое различие положено между словом устным и писанным только по особой нужде и цели – закреплять и сохранять посредством письмен истины, познания, законы и прочие необходимые для человека средства охранения его духовной и телесной жизни. Нужду эту указали смены поколений вследствие действующей в роде человеческом смерти, всегда угрожающая возможность развращения людей и отсюда происходящая для человека опасность исказить, а наконец и перезабыть, совсем утратить потребные для него сведения и законы жизни. Не будь этого, все бы мы довольствовались одним членораздельным, звуковым устным словом, подобно тому, как довольствовалось человечество в доисторические времена, пользуясь одним устным преданием; разве только разделяющие нас расстояния могли бы навести на мысль об употреблении письмен. Со времени благотворного изобретения письмен явилась и наука книжная, или способ с возможной обдуманностью излагать в письменах истины и защищать их; с возможной силой изображать истину и добро, чтобы они сохранили свое надлежащее влияние на жизнь человеческую, и все это вместе делать с таким искусством слова, чтобы самая книга не была забыта людьми, хранилась как сокровище и употреблялась как источник жизни для ума, для сердца и для благоустроения человеческих обществ. Так образовались различные науки, сочинения, библиотеки и проч. Но при этом сохранило всю свою силу и живое устное слово. Оно напоминает о книгах, оно их изъясняет, оно подводит частные явления обыденной жизни под писанные, законы жизни, оно дробит и раздает все собранные веками в книгах и преданиях сокровища мысли и чувства и указывает образцы прежде нас бывших добродетелей и великих дел, совершенных лучшими представителями природы человеческой. Устное слово извлекает мудрость из книг, оно же в народах собирает нужды и способы их удовлетворения, обобщает их и дает возможность ученым людям заносить их в книги. Итак, наибольшая сила жизни принадлежит и теперь, как было до изобретения письмен, устному слову: без него все книги и заключенные в них сокровища останутся мертвым капиталом. Один – писатель говорит с книгою, или посредством книги с неизвестными ему людьми, другой – устный оратор говорит с живыми предстоящими ему людьми; один собирает побуждения для своего слова в представлении возможности тех или других случаев, когда его мысли понадобятся людям, другой говорит то, что сейчас нужно; один надеется упредить опасности и произвесть добро в будущем, другой устраняет опасности угрожающие, или уже появившиеся в настоящем; один предлагает средства для тушения будущих пожаров, другой гасит уже пожирающее пламя; один надеется приобресть благодарность потомства, другой сейчас видит радостные лица людей, им вразумляемых и просвещаемых, и получает высшую награду в их горящих жизнью благодарных взорах. Слово писанное, в лучшем своем значении, есть озеро воды, собранной веками и заготовляемой для будущего; слово же устное есть ключ живой воды, бьющий прямо из источника, журчащий и сверкающий перед глазами путника и с особенною силою манящий его к утолению жажды: поэтому слову устному принадлежит название слова живого по преимуществу, и только в этом смысле мы можем так называть его.

Самое высшее проявление силы и торжества живого устного слова мы видим в первые времена христианской проповеди. Начало этому торжеству положил, конечно, Сам Господь Иисус Христос. До его пришествия были книги закона Моисеева и пророческие, но они были до того худо понимаемы и ложно истолкованы, что народ иудейский не узнал своего Мессию, которого ждал столько веков, и который был главнейшим предметом всех ветхозаветных писаний. Как можно было разъяснить истину, запутанную ложными толкованиями книжников? Как разбить авторитет фарисеев, возобладавших над умами народа? Как восстановить настоящий смысл заповедей Божиих, сохранивших значение богописьменного закона, но искаженных примесью предания старцев? (Мат. 15, 2). Писать книги для восстановления истины, в опровержение заблуждений, в обличение пороков? Но все книги опять попали в руки книжников; они бы написали другие книги в свою защиту и еще с большим затемнением истины; и когда бы народ выбрался из этой тьмы к свету истины? Прошли бы века, и человечество не узнало бы Христа в том божественном свете, как знает его теперь. Но когда с первого слова: приближися царствие Божие, покайтеся и веруйте во Евангелие (Мар. 1, 15) – полились из уст Господа глаголы живота вечного (Иоан. 6, 68); когда вслух целого народа, как гром небесный, разразились обличения на лжеучителей и лжеучение, когда пред страшным Божиим судом раскрылись для всех тайные помышления сердец и обнажилось лицемерие мнимых праведников; когда, как ясное небо, во всей Божественной чистоте была явлена страждущему человечеству милость и вера (Матф. 23, 23) и все учение подкреплено было благодеяниями и знамениями силы Божией: не совершилась-ли тогда в три с половиною года в умах и сердцах лучшей части иудейского народа победа истины над ложью, какой никогда не сделали бы недоступные большинству народа книги? Следом за этой всемощной проповедью раздалось вслух всего мира слово апостолов, также подкрепляемое знамениями и чудесами; оно было принято и передаваемо всюду ближайшими учениками апостолов, и затем служителями Церкви, ставшими прежде всего служителями слова. Вместе с этим слово переходило в дело: устроились церкви, постановлялись законы, учреждались священнодействия, являлись подвижники добродетели и мученики за истину, и жизнь воплотила в себе и закрепила живое слово; и церковное предание, начатое живым словом, но записанное, так сказать, деяниями христиан и целых церквей, стало первоисточником христианской истины. В свое время явились и священные книги, оказались нужными и описания отеческие для истолкования Св. Писания и устных преданий, и творения ученые и исторические,– и затем слово книжное опять вступило в свои права, и как служило в века прошедшие, так служит и в наше время, как мы сказали -„обильным запасом веками скопленной воды».

Что же? Потеряло-ли ныне свое значение живое устное слово? Нет, оно остается и должно оставаться навсегда во всей своей силе. Заблуждения во все века следуют за истиной шаг за шагом. В те же дни, когда они рождаются, они проникают через слово или разговоры и в жизнь народов. Книги, какие пишутся в их опровержение, бессильны сейчас же остановить гибельное влияние заблуждений на наличные поколения; пока напишутся книги, пока распространятся, приобретут себе доверие, прочтутся и получат надлежащее влияние, – лжеучения, разносимые тысячами уст народа, обращаемые в жизнь, успеют сделать столько зла, что никакие книги не поспеют уврачевать его. Потомство из последующих книг поймет, какие заблуждения господствовали в известное время, но люди этого времени уже исчерпали на свою гибель все зло, каким наводнили общество лжеучители. Итак, устное живое слово истины должно идти по пятам распространяемых молвою заблуждений; оно должно, так сказать, топтать ногами, гасить все искры зла, угрожающие произвести гибельный пожар. Правда, быстрота действия живого слова ныне отчасти заменяется часто выходящими в свет журналами и особенно газетами, но летучие издания в руках людей неблагонамеренных удобнее для распространения лжи и заблуждений, чем истины и добра. Известно, что ничего не стоит в легкой статейке пустить в свет ложную мысль, или огласить соблазнительный случай. Но опровергнуть заблуждение, изобличить ложь, оценить по достоинству вредные для народа рассказы и сообщения, – все это требует обдуманности, труда и времени; так что истинная мудрость, взвешивающая каждую мысль и слово, не в силах путем печати следить за распространителями легко сообщаемых возражений, сомнений, порицаний, вредных слухов и соблазнительных деяний. Это доказывается и ежедневным опытом: посмотрите, как трудно бывает всегда и глубокому мыслителю серьезными статьями в газетах опровергать легко развиваемую ложь, приправляемую притом остротами, полусловами, намеками, нетерпимыми в речи серьезной; посмотрите, как трудно честному человеку в газетах оправдаться пред обществом в возведенной на него газетной клевете: порицание и сплетня легче прилипают к уму и сердцу человеческому, чем входят в них не легко усвояемые истина и добро. Поэтому разумное устное слово везде возможное, часто повторяемое, всегда удобное для решения вопросов и разъяснения возражений и сомнений, – это живое слово надобно призвать как врачевание зла, разносимого и самыми газетами и неблагонамеренными журналами, которые, к нашему несчастью, по времени все умножаются и получают большую силу.

Чтобы понять все великое значение живого устного слова, собственно церковного, надобно только вникнуть в истинный смысл установления в Церкви Христовой пастырей и учителей, храмов и кафедр церковных. Какое человеческое учреждение может сравниться с просветительным влиянием на народ церковной проповеди, разумеется, когда она понимается и ведется церковными учителями как должно? В нашем отечестве, например, более тридцати тысяч церквей, как готовых народных училищ, еще более того учителей, облеченных авторитетом проповедников Христовой истины и доверием народа; в их распоряжении и дни и часы народных собраний; они могут связать свое церковное слово со всякою беседой личной с народом – и дома, и в поле, и на пути; могут по заповеди Апостола „обличать, запрещать, увещевать вò время и не вò время» (2Тим. 4, 2). И, – стряхни они с себя этот мертвенный сон безучастия и беспечности, который овладел ныне большинством их; проникнись они той жалостью к народу, остающемуся без руководства,– какая дышит в словах Христа Спасителя (Матф. 9, 36); пойми они всю силу и злокачественность современных заблуждений; оставь устарелые формы речи, не удобные для потребностей минуты; заговори они живым словом убеждения и любви; подкрепи свое слово примером христианских добродетелей: что бы они могли сделать для народа! Одно представление об этом значении живого церковного слова, какое дал ему Спаситель наш в своей Церкви, способно привести в восторг ревнителя истины и блага человечества. По нашему времени это представление кажется идеальным; но оно не то идеально-мечтательное, какое часто составляют себе люди о различных видах человеческой деятельности и совершенства; оно есть точное изображение обязательной деятельности служителей слова евангельской истины, к которому они должны стремиться всеми силами под опасением, в противном случае, осуждения. Благовествование „необходимая обязанность моя“, говорит Апостол Павел, и „горе мне, если не благовествую» (1Кор. 9, 16). Сюда, к возбуждению и надлежащему направлению этой деятельности служителей Церкви, должны быть обращены все наши усилия и заботы. Мало у нас в духовенстве дарований,– это наше несчастье; мало усердия к делу,– это наше преступление.

Укажем с большею подробностью дальнейшие черты различия между словом устным и писанным,– обнаруживающиеся в практике относительно говорящего и слушателей.

У нас смешивают и одинаково называют живым словом речи писанные дома, заученные наизусть и потом произносимые в собраниях,– и речи совсем неписанные, иногда только дома обдуманные, или даже на месте соображенные, и потом произносимые в собраниях в том порядке и в тех выражениях, какие сложатся у оратора в минуту произнесения. Надобно отдавать должную дань признательности ораторам, заранее тщательно обрабатывающим и пишущим речи и произносящим их без тетрадки или листочка в руках. Вот преимущества речей, произносимых таким образом. Когда говорят по тетрадке, то углубление в нее, или частое заглядывание скрывает от слушателей лицо и глаза оратора, в которых наиболее выражаются его внутренняя жизнь и сила одушевления,– и тем ослабляют впечатление речи на слушателей. Искусство отчетливого и сильного выражения мысли в голосе и даже телодвижениях, где они нужны, у оратора связывается тем, что за содержанием речи он постоянно должен обращаться к тетрадке или листику, который он иногда вертит и мнет в своей руке. Чувствуя себя, таким образом, привязанным к тетрадке, оратор – незаметно обращается в чтеца. Все это вредит полному вниманию и сочувствию слушателей, хотя они по содержанию речи и отдают оратору справедливость, но скорее как мыслителю и писателю, нежели как оратору. От всех этих недостатков в произношении речи свободен оратор, говорящий наизусть: он беспрепятственно смотрит на слушателей во все стороны, влияет на них одушевлением своего лица и глаз, следит за силой впечатления им производимого, может усиливать голос и видоизменять его выражение по усмотрению, наконец свободою и отрешением от тетрадки он обнаруживает силу дарований и присутствие духа, не остающихся без значения относительно впечатления на слушателей. Такие приемы в ораторах, особенно церковных, весьма желательны. Но при всем уважении к речам, о которых мы говорим, по самому существу дела, мы должны сказать, что это совсем не то, что называется в теснейшем смысле живым, или импровизированным словом. Для опытного слушателя в писанной и заученной речи сейчас видна кабинетная работа; самая постановка вопроса, определение главного понятия, раскрытие частных мыслей, последовательность, гладкая, осмотренная, безостановочно льющаяся речь,– все обнаруживает обдуманность и отделанность речи по всем правилам ученых и ораторских сочинений. И это при всей силе впечатления бессознательно понимается даже простыми слушателями: „уж очень все складно». И это, опять повторяем, мы говорим отнюдь не к унижению таких речей: они в известных случаях необходимы и неизбежны и строятся по неотложным законам человеческого мышления, но именно это построение и самые законы построения таких речей существенно отличают их от импровизаций. Это мы увидим после, а пока ограничимся двумя замечаниями: попробуйте буквально, стенографически, записать самую блестящую импровизированную речь, произведшую самое сильное, как ныне говорят, потрясающее впечатление, и при чтении отнестись к ней с той строгой критикой, с какою вы относитесь к сочинениям,– вы не будете ею довольны; она вам покажется, за очень редкими исключениями, и не последовательною, и неполною, и нестройною, хотя на своем месте и в свое время она наилучшим образом сделала свое дело. Другой опыт: кто упражнялся довольно в импровизациях и пробовал записывать дома со всею точностью произнесенные им речи, тот знает, что это не только трудно, но – даже и невозможно. Как только он сел за стол, взял перо в руки, он чувствует, что у него в уме начинается совершенно иная работа, иные требования логики и искусства изложения, чем те, какие действовали в его импровизации. Он чувствует, что жизнь, которою он сам жил при произнесении устной речи, улетает при логическом анализе мыслей; работа становится ему неприятной, и он бросает ее с сознанием великой разности в двух видах речей, равно законных, равно нужных, равно имеющих свое достоинство, но совершенно особых, несоединимых вместе и не могущих заменить друг друга. Одно из двух: или пиши и говори, как писанное, с одною заботою – наилучшим образом произнесть,– или говори, но тем и ограничивайся на данный случай; при записывании импровизации она обращается в сочинение и перестает быть тем, чем была2.

Если сравнивать речи писанные и импровизированные не по внутреннему их достоинству, а по тому, которые из них в большинстве случаев легче достигают цели: то импровизации в этом отношении имеют своего рода преимущества пред самыми лучшими, заранее обработанными, речами. При произнесении речей, заранее составленных, и при тщательном развитии в них и искусном изложении предмета встречаются неудобства, каких легко избегает привычный к своему делу импровизатор. В кабинетной работе, по требованиям логики, оказываются необходимыми доказательства, пояснения, переходы от одной части речи к другой и пр., а при произнесении оратор тотчас замечает, что многое из всего того, что он сделал для удовлетворения своей привычки к требованиям логики и соблюдению правил, предписанных для сочинений, следовало бы изложить короче, иное опустить совсем, потому что в слушателях видно утомление и охлаждение внимания, что то же самое надобно было им сказать проще и прямее без лишних научных принадлежностей. С другой стороны, оказывается при произнесении, что в виду новых лиц, неожиданно появившихся перед кафедрой, некоторым мыслям надлежало бы дать иное направление или особое приложение, или, наконец,– в виду разгорающегося внимания слушателей, надо бы на иной мысли подольше остановиться или больше разъяснить ее, чтобы усилить впечатление; но при произнесении речи написанной оратор чувствует, что дело уже сделано, дополнять и изменять написанное некогда; остается пожалеть, что то или другое не было предвидено. Но именно жизнь-то такова и есть, что ее движения, переливы, вспышки не могут быть предвидены из кабинета. Все это во время произнесения речи видит опытный импровизатор, он владеет в это время мыслями, чувствованиями и всеми движениями жизни в своих слушателях, и потому именно его слово, при своего рода недостатках, производит более сильное впечатление. Его речь может быть не так глубока, не так стройна и изящна, как писанная в кабинете, но она близко подошла к жизни, она говорила понятным ей языком, она с нею слилась, и тем направила ее, куда нужно. Такие речи по преимуществу владеют народными массами. Сильное впечатление, производимое ими, поддерживаемое молвой, быстро усиливает значение ораторов в народе, покоряет им умы, делая их любимыми, так что они становятся, как говорится, властителями сердец.

Но есть еще одна весьма существенная черта, отличающая импровизации от речей писанных, по которой всегда первые имеют особенный интерес и для оратора, и для слушателей. Известно, что мышление есть самый трудный вид нашей духовной деятельности. Эта трудность чувствуется и людьми привычными, при разработке всякого отвлеченного вопроса, и тем более теми, которые не посвятили себя исключительно ученой деятельности. Что это работа не легкая, всегда видно по озабоченности пишущего, по потребности сосредоточиться, освободиться от всякой помехи и развлечения. Другую трудность после обдумывания предмета представляет его изложение. Это доказывается у большинства писателей медленностью работы, перестановками мыслей и переделками. Третья трудность представляется в облечении мысли в слово. Ее испытывают даже гениальные писатели, как видно из остающихся после них черновых рукописей, иногда испещренных поправками. Все эти трудности, нелегко побеждаемые в кабинете, на свободе и при неспешной работе, импровизатор встречает разом, и притом перед публикой, и иногда в такой торжественной обстановке, которая одна может смутить непривычного человека. Ему надобно одновременно и производить мысли, и излагать их в порядке, и выражать точными словами, соответствующими содержанию речи, чистому вкусу и достоинству собрания. Ему грозит постоянная опасность потерять нить мыслей, перепутать их, не найти приличных для них выражений и избежать слов обыденных которые ему постоянно подвертываются, но которые не соответствуют ни предмету, ни месту. Прибавьте к этому еще заботу, которой не имел писатель, работающий в кабинете,– это необходимость сейчас же без остановки, плавно и, по возможности, выразительно произносить речь, рождающуюся и складывающуюся на глазах слушателей. Здесь оратору предстоят не только трудности, но и опасности; а если взвесить угрожающую ему опасность оробеть, смутиться, запутаться, и затем подвергнуться порицанию и насмешкам: то эта опасность окажется страшнее многих других. Из всего этого понятно, в каком напряжении должны быть все духовные силы импровизатора, особенно, когда он не приобрел еще твердого многолетнего навыка3. И замечательно, что это напряжение сил, соединяемое с риском, а затем и с успехом, сообщает импровизатору особенное наслаждение, по которому импровизация становится для него любимым родом слова, так что сочинение речей и произнесение предварительно написанных, становится для него скучным, как дело недостаточно возбуждающее жизнь его ума и сердца. Чтобы это замечание не показалось преувеличением, вспомните, какое наслаждение находят люди и в других случаях, где приходится преодолевать трудности и бороться с опасностями. У многих происходящее отсюда напряжение нервной системы обращается не только в любимое наслаждение, но даже в страсть, каковы: страсть к войне, лазанье по горам над пропастями, охота на хищных зверей и т. п. Законы души человеческой везде одни и те же. И импровизатор во время произнесения своей речи, при испытываемых им трудностях, живет более полною и возвышенною жизнью, и по окончании речи утешается своего рода победою.

Замечательно, что все движения и волнения души импровизатора отражаются и на его слушателях; так как всякому известно, что говорить о предмете не обыденном, да еще в большом собрании – дело не легкое. Даже неграмотные люди, не понимающие значения импровизации, полагая, что оратор говорит заученное, с заботливостью спрашивают: „какая у вас память! как это вы не боитесь наизусть говорить такую длинную речь?“ Но кто более или менее понимает, что происходит в душе импровизатора, тот вместе с ним живет, вместе волнуется, и даже за него боится. Всякая остановка оратора озабочивает слушателя, всякий счастливый оборот речи его радует, и он, испытав сам некоторое напряжение и волнение вместе с оратором, остается под двойным впечатлением – и от содержания речи, и от успеха оратора: от содержания он получает удовлетворение для мысли и сердца, да кроме того еще и чувствует радость за успех оратора. Здесь оратор для слушателей становится похожим на человека, который для окружающих его достает плоды с высокого дерева, или из глубины оброненную в воду дорогую вещь. Зрители не только ожидают плодов или утраченной драгоценности, но и боятся, как бы человек, взявшийся за трудное дело, не упал или не утонул. Вот почему при импровизации большинство слушателей не замечает в речи импровизатора непоследовательности, нестройности, повторений, неполноты, незаконченности, которые непременно видны были бы в речи, если бы она за оратором точно была записана. Они не тем были заняты, им некогда было критиковать; они жили жизнью оратора, сами участвовали в его возбуждении, проникались его ощущениями. Здесь, между прочим, кроется и тайна того особенного увлечения, какое овладевает слушателями при счастливой и сильной импровизации.

Но трудно не столько точное определение понятий об импровизации, сколько указание приемов и правил для приучения способных к этому роду слова и для употребления его. Пойдем путем наблюдения и опыта; они, может быть, наведут нас на некоторые правила и законы.

II.

Способности, необходимые для импровизатора. – Разности в достоинствах

импровизаций, зависящие от различия талантов в ораторах.

Обыкновенно думают, что для импровизатора нужен только особенный дар слова, т. е. способность легко, свободно и скоро говорить. О людях, произносящих удачные импровизации, обыкновенно говорят: „какой у него дар слова!“ Но это выражение неточное; оно не обнимает всего круга способностей, необходимых для импровизатора. Можно сказать, что нет способности не только душевной, но и телесной, разумеется, близкой к деятельности импровизатора, которая не была-бы нужна для него.

Главная способность, необходимая для импровизатора, есть крепкая и наилучшим образом развитая сила мышления. Он не слова только мечет перед слушателями, а живым словом излагает мысли, приобретенные и усвоенные им из разных отраслей знания, и только качество или достоинство мыслей может возбуждать его самого и занимать его слушателей. Ум легкий, поверхностный не может дать достаточного содержания для импровизации, он будет скользить по предмету, скоро израсходует заготовленное им для речи содержание, и оставит слушателей неудовлетворенными. Если для писателя требуется способность глубокого мышления, исчерпывающая до оснований содержание предмета, широта взгляда, объемлющая границы предмета, так сказать, с одного конца до другого, точность понятий, необходимая для правильного развития мыслей и последовательного их изложения: то все эти условия наиболее необходимы дли импровизатора. Без глубины мыслей речь оратора будет пуста; без точного разграничения мыслей он будет смешивать понятия и уклоняться от главного предмета, составляющего цель речи; без правильного развития мыслей его речь будет непоследовательна, запутана и оставит в слушателях смутные представления о предмете, а иногда недоумения и сомнения. Для импровизатора, как мы прежде говорили, требуется работа ума быстрая, но это не значит, что он может схватить из своего предмета что попало, изложить его второпях как-нибудь, не заботясь ни о круглоте, ни о связи мыслей. Он может не исчерпать всего содержания предмета, как это делает писатель в кабинете, но он должен непременно указать главнейшие основания своего рассуждения, чтобы иметь данные для выводов и заключений; он может не выдерживать со всей строгостью развития мыслей, какой требует логика от сочинений, но связь мыслей непременно должна чувствоваться в его речи; он может расставить мысли в порядке не с той строгостью, как это делается в сочинениях, но непременно в порядке; он может допустить некоторые уклонения от одной мысли к другой, повторения с целью восстановления того, что было им забыто, или по скорости опущено из внимания, но во всем этом не должно быть хаотического смешения мыслей, обдающего слушателей туманом, в котором они чувствуют потребность спросить: что это такое? Очевидно, всем этим требованиям может удовлетворить только оратор с сильной от природы и развитой долговременным упражнением способностью мышления. Лишнее что требуется в этом отношении от импровизатора сравнительно с писателем,– это быстрота, живость, оборотливость ума, как говорится, находчивость. В писателе эти качества может заменить продолжительное размышление, тщательный пересмотр своего труда, но у импровизатора все это заменяется исключительным даром быстрого соображения, без которого никто не должен и браться за импровизацию. Итак, по отношению к силе ума, импровизатор должен непременно обладать всем, что требуется от даровитого и основательного писателя и иметь еще добавок, составляющий, как мы сказали, его особенный талант – живость ума, легкость, удободвижност (agilitas).

Без сильного и живого ума не может быть и хорошего поэта, не только импровизатора. У поэта творчество и сила изображения предмета, а у оратора-изобретательность и искусство раскрытия истинных понятий о предмете – непременно должны быть управляемы умом, как распорядителем содержания произведений, руководителем в отделке форм, соответствии слов, или образов взятому содержанию, наконец даже советником в деле вкуса, определяемого, главным образом, чувством изящного. Мы жалуемся, что у нас мало ныне поэтов, и приписываем этот недостаток материалистическому направлению нашего века; это справедливо, но не опускайте из внимания и недостатка в нашем современном образовании высокого умственного развития, соответствующего порывам творчества и полету фантазии поэта. Отсюда происходит скудость и неопределенность содержания в поэтических произведениях, причем вы чувствуете, что автор что-то воспевает, что-то хочет сказать, но что именно – трудно понять, а иногда и вовсе невозможно перевести его созерцания в определенные понятия; отсюда происходит и употребление выражений неточных, часто странных и, своею несообразностью, разрушающих всю силу впечатления на читателя. Если хороший, развитой ум нужен и для поэта- живописателя предмета, то тем более он нужен для оратора и импровизатора – истолкователя и изобразителя истины. От этого недостатка надлежащего развития ума и приучения его к строгому мышлению происходят, главным образом, и у даровитых из наших адвокатов непомерная длиннота речей, свидетельствующая о неумении отделить главное от несущественного,– скученность мыслей и неточность в их определении, что никак не выкупается ни остроумием, ни восторженностью. Отсюда происходят и такие диковинные речи, как однажды слышанная нами. За имянинным обедом один чиновник встал с бокалом в руках и произнес речь, в которой все было: и имена существительные, и прилагательные, и глаголы, и даже междометия, недостало одного – мысли. Оратор говорил минуты три и затем сел на свое место в каком-то изумлении, оглядываясь по сторонам, и, как будто спрашивая: что это такое он сделал? В не меньшем изумлении остались и слушатели, размышляя про себя: как это можно набрать слова, не имея зерна мысли и руководящей нити в ее развитии? Конечно, это крайность, но крайность много говорящая: не в такой степени, но у многих из наших не ораторов, а речепроизносителей замечается крайняя скудость содержания. А говорить всюду проявляется неудержимая потребность, и это говорение, не удерживаемое строгою критикой, при недостатке истинных ораторов, сразу решающих дело, развивает притязательность на словопрения, запутывает вопросы, затягивает заседания и оставляет безнаказанными скудомыслие и бесталанную самоуверенность, пренебрегающую великим искусством молчать и с толком слушать.

Вторая необходимая для импровизатора душевная способность есть живость воображения. Воображение, как показывают психологические наблюдения, принимает большое участие вообще в построении всякого сочинения. При работе рассудка, распределяющего и располагающего мысли, оно раскидывает впереди перспективу этих мыслей, дает возможность представить обдумываемое произведение в целом и подробностях, рисует отношения мыслей к действительности и, прежде изложения их на бумаге, очерчивает весь облик задуманного труда, так что автор всегда может носить его в уме и продолжать свою работу, т. е. мысленно пополнять и заканчивать свое сочинение везде и во всякое время. Все эти услуги воображения, в полнейшем их объеме, необходимы для импровизатора. Ему мало одной твердой памяти (которая также составляет особый вид воображения), чтобы не растерять содержания задуманной им речи, но ему нужно и перестраивать это содержание на месте, когда заранее обдуманный план при исполнении изменяется (что большею частью бывает); ему необходимо при развитии мыслей приведение опытов и картин из действительной жизни, так как самая речь его жизнью вызывается, ею настраивается и ее изображает; ему, наконец, нужно быстрое облачение мыслей в слова и, притом, не только точные, но и близкие к жизни, т. е. живописные, что составляет прямое дело воображения. Без этой совокупной работы живого ума и воображения не может быть ни оратора, ни тем более импровизатора. С умом, твердо мыслящим, но медлительным, с воображением спокойным, не возбуждающимся с особенною силою, и словом не легко складывающимся может быть ученый и даже знаменитый профессор, толковый преподаватель, разумный собеседник, но не импровизатор в смысле живого оратора. Думаем, что эта классификация дарований по различным родам их деятельности не может быть ни для кого обидною, потому что дарования не нами приобретаются, а даются от Бога. Но так как всякий честный и полезный род деятельности в своем месте необходим и заслуживает уважения, то в выборе деятельности самое важное для человека-понять себя, определить свое призвание и меру своих сил, чтобы не уклоняться от дела, соответствующего нашим силам и не выйти на поприще, не нам принадлежащее. Если первое ведет к опущению многих полезных дел, для нас обязательных, но тому самому, что мы имеем нужные для них дарования, то последнее всегда угрожает опасностью неудач, и портит нашу жизнь.

Из сказанного отчасти уже объясняется третья способность, необходимая для импровизатора – дар слова, в собственном смысле. Дар слова имеет две стороны: внутреннюю и внешнюю. Внутреннюю его сторону составляет, как нами выше сказано, живая деятельность воображения, так сказать, одевающего мысли ума, тотчас при появлении их в сознании оратора, соответствующими образами, составляемыми из знаков, с помощью которых мы мыслим, и которые, еще до их произнесения нашими устами, называем словами. Психологи говорят, что мы совсем не можем мыслить без слов, и что каждый мыслит словами того языка, который лучше знает. Итак, кто обладает живым воображением, скоро и отчетливо мыслит, у того готовы и слова для выражения мыслей, и ему остается только хорошо произнести их, если нет к этому препятствий собственно в органе слова. Но здесь мы находим уместным заметить, что как ум требует развития и обогащения познаниями, чтобы иметь обильный запас и, так сказать, родник мыслей, так и наши память и воображение должны быть заранее обогащены, или даже постоянно обогащаемы внутренним лексиконом точных и выразительных слов, собранных не случайно, не при чтении легких книг, а при самом мышлении и изучении избранных нами предметов знания. Поэтому речь истинно ученого человека, по самому качеству употребляемых им слов, сейчас дает понять как силу его мышления, так и свободу выбора и сочетания употребляемых им слов не только соответственно каждому частному понятию и иногда очень тонкой мысли, но и соответственно роду слушателей. Как не затрудняется он перестановкой и развитием мыслей по требованию обстоятельств, так и не задумывается над видоизменениями речи и подбором выражений. И хотя бы он говорил медленно, просто, без притязаний на ораторство, но вы сейчас заметите, что это говорит хозяин своего дела. Но с другой стороны, вы сейчас в говорящем замечаете недостаток навыка к самостоятельному мышлению и свободному выражению мыслей, когда он затрудняется в выборе необходимых для него слов и не может примениться к среде, в которой говорит. За этот недостаток свободного изложения христианского учения простым людям, без школьных приемов, иногда справедливо упрекают светские люди наше духовенство, хотя для слушателей и немного нужно знакомства с христианским учением и славянским языком, чтобы понимать богословские выражения и славянские тексты. Но да позволено будет нам сказать, что богословские выражения, требующие особенной точности, иногда не заменимы, и вообще трудно переводимы на простой язык, а употребление славянских текстов держится на нашем благоговейном навыке к языку церковному; но какая надобность громить полуграмотных людей, заседающих во многих наших собраниях, при обсуждении какого-нибудь частного и иногда очень неважного вопроса общими рассуждениями о прогрессе и цивилизации, о рутине, господствующей в нашей стране и т. п.? И как бы, казалось, мыслящему человеку, при необычайном богатстве нашего родного языка, не обойтись без иностранных слов, не требуемых вовсе наукою, каковы: эмансипация, эксплуатация, эвакуация, дезинфекция, ирригация, эпизоотия, манипуляция, дискредитировать, фигурировать и проч.? Если ораторы духовные виновны в том, что доселе слишком крепко держатся приемов речи, усвоенных им историей нашего духовного просвещения, от чего всегда бывает трудно отделаться, и если это заслуживает иногда справедливого порицания; то с какой стати нам впадать из доброй воли в новый недостаток,– нагромождения без нужды в русскую речь иностранных слов, чего так тщательно избегали наши знаменитые отечественные писатели первой половины, текущего столетия? Признаем необходимым объяснить читателю, что мы говорим об этом не с одним желанием указать в современных писателях или ораторах только дурную привычку, или моду, унижающую достоинство нашей отечественной литературы; мы имеем в виду нечто более важное. Этот набор иностранных слов обнаруживает в наших молодых людях недостаток самостоятельного мышления. способного перерабатывать познания, почерпаемые ими из иностранных произведений, разбивать на, части, перестраивать понятия применительно к воззрениям и складу ума своего народа и облекать их в свои собственные родные слова. Наши молодые писатели в большинстве своем если бы и захотели, не могут отделаться от иностранных слов: они перенесли их в вашу литературу вместе с сведениями, почерпнутыми из иностранных книг; они ими мыслят и не в состоянии при произнесении речей заменять их русскими словами; таков словарь, скопившийся в умах их при самом их образовании. Чтобы устранить этот обидный недостаток и очистить нашу литературу от этого хлама, надобно в порядке воспитания нашего юношества обращать внимание не столь на обогащение его нужными и ненужными сведениями (которые всегда могут быть приобретены), сколько на развитие крепкого мышления, которое могло бы управиться не только с иностранными словами, но и с ложными заграничными учениями; а без этого может ли быть какая-нибудь речь о воспитании у вас народных ораторов и импровизаторов?

Внешнюю сторону дара слова составляет собственно телесный снаряд, называемый органом слова. Как он связан с действиями ума и воображения, от чего происходят его природные достоинства и недостатки,– это вопросы неразрешимые, как и все другие, относящиеся к деятельности тех внутреннейших частей нашего мозга или нервной системы, которые непосредственно соприкасаются с нашею душей, и как сами передают ей впечатления внешнего мира, так и согласно с ее прикосновениями к ним, дают нам знать о происходящих в ней движениях,– мыслях, чувствованиях и желаниях. Анатомический нож туда еще не проникал, да никогда и не проникнет, как видно из крайней скудости сведений, сообщаемых нам, при всех усилиях современной антропологии, новою теорией рефлексов голодного мозга. Итак, здесь руководитель только Один опыт. Мы видим, что у одних людей орган слова правильный, поворотливый, всем движениям души послушный; у других, напротив, медлительный, неразвязный, запинающийся. Очевидно, что только имея орган слова достаточно совершенный можно браться за импровизации. Известное предание о Демосфене, победившем недостаток своего органа (он заикался) трудом и продолжительным упражнением, показывает, что можно и исправлять свои недостатки в этом отношении; но эго можно делать только в пещере, или на берегу моря, как Демосфен, или у себя дома и заранее, еще не выступая с речами в собраниях. Оратор, не имеющий довольно смирения, чтобы сознать свой недостаток в этом отношении и не браться за дело, которое ему не по силам, ставит себя в ложное и невыгодное положение. При первых словах устной речи всегда внимание собрания напрягается; нетерпеливо ожидается, что и как будет сказано; сильное или, по крайней мере, достаточно живое впечатление есть потребность присутствующих, – и можно себе представить, какое нетерпение, смущение и даже внутреннее раздражение овладевает слушателями, когда тупость и неразвязность языка оратора замедляет речь, заставляет делать остановки, поправки, когда в нем видны усилия, борьба, граничащая с страданием; он просто становится жалок при всем уважении собрания к его внутренним достоинствам. Он своими познаниями может иметь благотворное влияние на общество, но он должен избрать иной ему доступный способ сообщения своих мыслей, а не импровизацию. Это мы говорим, имея в виду опыты, оправдывающие русскую пословицу: „охота смертная, да участь горькая».

Последняя внешняя принадлежность органа слова есть сила голоса. Счастлив оратор, обладающий голосом звучным, полным и приятным; это редкий дар. Но с недостатками голоса можно справляться, а иногда и мириться, если в них нет ничего крайне неудобного и странного; здесь гораздо важнее искусство управления голосом, в смысле произношения речи, Так как мы имеем целью собрать опытные указания для приучения ораторов к импровизациям, то нам представляется не лишним сказать здесь (после, может быть, не будет случая) в виде предостережения, что не должно озабочивать импровизатора так называемою декламацией, а предоставить ему говорить, как он может соответственно течению его мыслей и состоянию духа, лишь бы все было сказано внятно, ясно, с привычным ученому человеку разграничением и оттенением мыслей. Ему и без того слишком много работы в произведении и выражении мыслей в соответствующих словах, и потому неудобно ему брать на себя еще лишний труд – изысканное произношение. Если счастливая декламация образуется у импровизатора сама собою, и при этом будет соблюдаема в ней должная мера, т. е., если она не будет сбиваться на театральность, это прекрасно; на природный талант нет ограничений, кроме доброго направления, приличия и чистого вкуса. Но опасно вводить намеренно особое искусство произношения при обучении живому слову, потому что оно представит оратору соблазн усиленными приемами искусственного произношения восполнять недостаток содержания речи и силы слова.

Само собою разумеется, что импровизатор должен иметь благообразный вид и всю внешность и прилично держать себя. Но, что требует со стороны его особенного внимания, это состояние его здоровья и нервной системы. Импровизация – трудная работа; при слабости сил оратор скоро утомляется, изнемогает, что не может не вредить успеху его проповедей, или речей, разве он будет иметь возможность избрать круг деятельности по своим силам. Что же касается состояния нервной системы, то ее значение для импровизатора чрезвычайно важно. От чрезмерной чувствительности и впечатлительности обыкновенно происходит у нас застенчивость, робость и опасность растеряться. Есть люди, которые не выносят впечатления множества устремленных на них глаз, робеют в больших и торжественных собраниях; для них в подобных собраниях трудно выйти на средину и сказать несколько слов; на иных слабонервных людей сильно действует всякое внезапное движение в собрании и нечаянное появление новых, и особенно, властных лиц! Если это недостаток природный, он может лишить оратора всякой возможности импровизировать и при высоких дарованиях. Это люди, созданные для замкнутой, кабинетной, а не для публичной жизни и деятельности. Но надобно заметить, что робость и неразвязность есть почти общий недостаток ученых людей, проведших молодость в школах и не привыкших к публичным собраниям. Эта последняя робость при хорошем здоровье легко побеждается навыком. Мы видели, как однажды в церкви, на глазах проповедника, во время самого разгара его импровизации с громким криком упала на пол женщина, и тем произвела большое смятение в народе. Он остановился, обождал, когда больную вывели из церкви и все замолкло, и начал опять свою речь с той мысли, на которой остановился. Это значит – крепкие нервы. Надобно знать некоторые особенные приемы, которыми достигается подобное спокойствие и самообладание, о чем скажем в свое время.

Но нам могут заметить, что мы представили импровизатора в таком идеальном свете, наделили его такими разнообразными высокими талантами, каких во всей совокупности не легко и встретить в одном лице. Но мы не говорим, что все эти дарования импровизатор должен иметь в самой высшей степени, и притом в полной гармонии. Совершенства в природе редки, но тем не менее все эти дарования, хотя и не в высокой степени, составляют необходимые условия, без которых не может быть оратора с живым словом. Притом, большая или меньшая сила одного таланта пред другим производит только различие и особенности в складе и качествах речей ораторов, не лишая их возможности говорить с большим успехом. У кого преобладает сила спокойного размышления и притом с даром слова ровным, простым и ясным, но достаточно развитым, тот может быть весьма любимым проповедником религиозных истин, или учения, требующего спокойного размышления, а кто отличается живостью чувства и воображения и обладает словом легким и живописным, тот преимущественно действует на сердце силой изображения истины в опытах жизни, и яркими картинами человеческих добродетелей и пороков. В обоих этих родах были известны и много трудились в Москве в недавнее время два проповедника, импровизатора: в первом роде в Трехсвятительской, у Красных ворот, церкви протоиерей Николай Петрович Другов, любимец простого народа, и во втором – Вознесенской, у Серпуховских ворот, церкви протоиерей Сергий Николаевич Терновский, любимец образованного общества. Но дело общественное только руководится блестящими дарованиями, а во всей широте делается способностями и только способностями, которые одни отличают людей, могущих делать дело, от совсем немогущих. И способности могут быть разных степеней, и ни одною из этих степеней пренебрегать не следует; каждая найдет себе соответственное место и круг деятельности, если только она поставлена правильно. Наша обязанность отыскивать способности в себе и других и взаимно поощрять друг друга к служению славе Божией и благу человечества, помня, что, по притче Спасителя, получивши от Господа и один талант, мы будем осуждены, если зароем его в землю.

III.

Затруднения, встречаемые при первых опытах импровизации.– Средства узнать

в себе способность к импровизации.– Разбор некоторых мнений относительно приобретения навыка к импровизациям.

Прошло более года со времени напечатания в журнале „Вера и Разум» предыдущих статей моих о „живом слове», или ораторском искусстве импровизации. Я выжидал, не скажет-ли кто-нибудь из трудящихся на этом поприще, в печати, со своей стороны, на мои мысли какого-нибудь указания, замечания, пополнения и проч. Как хотите, а и скучно и робко одному человеку говорить о такой важной отрасли ораторского искусства, у нас почти совершенно новой. Появлялись в некоторых изданиях указания на труд мой, и даже поощрительные; но был один только отзыв в № 36 „Руководства для сельских пастырей» за 1884 г., с некоторыми указаниями на способы приучения себя к импровизациям (о которых я скажу мое мнение в своем месте), но мне казалось этого мало. Но как бы то ни было, я считаю себя обязанным изложить мои личные опыты и наблюдения относительно искусства импровизации. Я признаю делом совести предложить на общую пользу то, что Господь привел мне испытать, или приобрести или заметить в течение моей жизни по этой отрасли красноречия с главною целью – оказать посильное содействие к развитию склонности и навыка к импровизациям в наших сослужителях и хотя на одну линию подвинуть вперед этот род слова, обещающий нашей Церкви и особенно простому народу неисчислимые благие плоды.

Я оканчиваю мое земное поприще и служение Церкви, и не желаю унести с собою в могилу то, чем, как опытом жизни, могу поделиться со своими сослужителями и особенно с молодыми и начинающими, на которых мы возлагаем все наши надежды в деле охранения православной веры и христианского просвещения нашего народа в наше трудное время.

Тридцать лет (хидо-ли, хорошо-ли, не мне судить) я упражнялся в устной проповеди. Много было ошибок, много напрасно потрачено было труда, много прошло лет в деятельности, так сказать, не вполне сознанной, не руководимой какими-либо законами и правилами, почти инстинктивной. Да и где было взять эти законы и правила? Во время служения моего священником в Москве у меня был перед глазами пример моего соседа по приходу Вознесенского, у Серпуховских ворот, протоиерея С. Г. Терновского,-пример завидный для молодого священника; но я и не помышлял о возможности подражания. Выступил я на поприще импровизации, как говорится, совершенно случайно, т. е. неожиданно, но, конечно, не без всеблагого указания Промысла Божия, особенно в таком важном деле. Расскажу это с особенным удовольствием, так как в этом имею случай изъявить благодарность памяти моего благодетеля, давно уже усопшего, который подвинул меня на это дело.

В Москве еще свежа память об умном и весьма замечательном по характеру и деятельности барине прежнего типа Федоре Васильевиче Самарине, отце известного Юрия Федоровича. С самого начала моего священнического служения в 1849 году я имел честь (действительную честь) по семейным моим обстоятельствам сделаться ему известным. В то время здоровье Федора Васильевича уже слабело, он духовно располагался уже к приготовлению себя на путь к вечной жизни и пригласил меня к себе для чтения книг и собеседования по одному и по два раза в неделю. Так тщательно он заботился об очищении своей совести, так внимательно в чувстве покаяния останавливался на каждом шагу своей прошедшей жизни, так старался щедрой благотворительностью (и между прочим чрез мои руки) покрыть сознаваемые им грехи, что представлял для меня поучительный пример живой веры и твердого христианского характера. При частых сношениях велись между нами продолжительные и разнообразные беседы. Однажды я приехал к нему на другой день большого праздника и как-то по ходу речи стал ему жаловаться на беспорядочность нашего простого народа при исполнении обрядов, и особенно за всенощными бдениями при поклонении свв. иконам и помазании св. елеем. И вот к какому разговору между нами подало повод это мое замечание:

– Что-же вы народ не останавливаете? говорит Федор Васильевич.

– Да как мы его остановим,– отвечаю я,-когда и полиция часто не знает, что с ним делать?

– Вы обязаны говорить народу и учить его, когда замечаете в храме беспорядки; кто же и должен это делать, если не вы?

– Так, но мы можем говорить это в проповедях только по праздникам; одни из народа придут в Церковь и услышат наше слово, а другие нет; да и те, которые слышат, скоро забывают, или не считают себя обязанными исполнять слышанное.

– Говорите чаще, говорите всякий раз и в ту самую минуту, когда замечаете беспорядок, обличайте на месте нарушителей порядка,– тогда все будут вас слышать и привыкнут слушаться!

– Ну, к этому мы не привыкли,– говорю я; не водится у нас и не умеем мы говорить сейчас, в данную минуту, по требованию обстоятельств.

– Как вам не стыдно говорить это – отвечает, возвышая голос, вспыльчивый Федор Васильевич:- вы говорите со мной по целым часам, говорите свободно о самых разнообразных предметах и не можете сказать несколько слов вашим прихожанам, когда это крайне нужно! – Вы, особенно вы,– непременно должны это делать! Не умеете,-учитесь, привыкайте!

Крепко задумался я, возвращаясь домой от почтенного старца. Вот как, думаю, умные люди,– сторонние, понимают наши обязанности, и какие прекрасные дают нам советы! Что же мы? Да, „стыдно нам!» У меня была умная семья, были в ней родственники, получившие высшее образование; я сообщил им мысль Самарина; все единодушно ее одобрили. Я решился в следующее же воскресенье произнесть не писанное слово. Обстоятельства благоприятствовали: у нас строилась трапезная церковь, богослужение совершалось в небольшой холодной церкви, и была по праздникам одна ранняя литургия, к которой собирался почти один простой народ. Слушатели, думаю, будут у меня простые; если и замнусь и ошибусь в чем-нибудь, не взыщут. Приготовился я, обдумал проповедь; предмета избранного тогда мною теперь не помню. Начал служить литургию в озабоченном состоянии духа. По той мере, как приближалось время проповеди, я стал чувствовать возрастающее беспокойство, и когда надо было отверзать царские врата после приобщения, и мне следовало приказать поставить аналогий, мною овладел такой страх, что я едва прочитал заамвонную молитву, чуть не лихорадка приняла меня,– и я для проповеди не вышел... Прихожу домой,– спрашивают: „что с вами? почему вы не говорили слова?"-„Оробел"- отвечаю я.-„Чего? почему?» „И сам не знаю».– И горько, и стыдно было мне моего малодушия, но тем не менее преодолеть страх на этот раз было выше сил моих. Все дни недели до следующего воскресенья я был в грустном настроении духа, с Самариным разговора об этом не возобновлял, опасаясь справедливого от него замечания и пристыжения. Накануне следующего воскресенья я решился повторить опыт. Дал своим домашним, которые так же сочувствовали моей заботе, честное слово, что упаду у аналогия, но выйду. Эго была неделя пред началом постной триоди и предстояло чтение Евангелия о Закхее. Размышляя о содержании предстоящего Евангелия, думаю про себя: ведь смогу же я рассказать, как малорослый Закхей взлез на дерево, чтобы видеть Иисуса Христа, как увидел его и обратился к нему Господь, как был в его доме и что говорил и прочее. Ведь маленькие дети это рассказывают. В крайнем случае смущения, запутанности в словах, опасности замолчать, скажу „аминь» и сделаю вид, что почувствовал нездоровье. Пришедши к Богослужению, чтобы обязать себя, я заранее распорядился, чтобы был поставлен аналогий, сказал, что будет проповедь; а про себя повторил: „упаду, но выйду!“ Вышел, перекрестился, и как только сказал первые слова о Закхее,– страх исчез совершенно, я почувствовал какую-то радость, что победил, по-видимому, непобедимое препятствие, – говорил совершенно спокойно и развязно,– вывел из события приличное назидание; одним словом, сказал проповедь во всей форме. Пришел я домой совершенно счастливый, родные меня поздравляли с успехом, у некоторых на глазах выступили слезы,– и с тех пор день праведного Закхея я встречаю, как великий праздник и, кажется, во все тридцать лет не оставлял этого дня без проповеди.

Не знаю, случалось-ли с другими при первых опытах устной проповеди что-либо подобное тому, что было со мною. Может быть другие были тверже духом, смелее и счастливее меня в этом отношении, но я уверен, что многих и очень многих людей способных останавливает от импровизаций эта трудность первого опыта, трудность перейти этот Рубикон страха и смущения при мысли стать на кафедру на виду многочисленных слушателей, выдержать пристально устремленные на вас глаза, трудность сохранить хладнокровие, не растерять приготовленных мыслей, найти им приличные выражения и т. п. Для того я и рассказываю, что было со мною со всею искренностью, чтобы опытом доказать, что в этом страхе – главные опасности представляет воображение, что в существе вы окажетесь на кафедре тем же способным говорить человеком, как в классе на профессорской кафедре, как в многолюдном собрании гостей и в других случаях частной жизни. В последствии это чувство страха и нерешительности, при первом выходе на кафедру для импровизации, мне представлялось похожим на состояние человека, собирающегося купаться в холодной воде: то рукой попробует он воду, то ногу в нее опустит,– холодно, страшно – и до тех пор, пока он не бросится с размаха в воду, он не испытает удовольствия от купанья в холодной воде. Надо только проповеднику учения Христова отбросить в сторону самолюбие, желание отличаться, но задаться мыслью исполнить обязанность проповедывать Слово Божие, употребить в дело данный Богом талант и послужить Церкви Божией с усердием. При этом не страшны будут и первые неудачи, приятное чувство исполненного долга вознаградит за труд борьбы с самим собою, а навык обратит этот род проповеди в истинное наслаждение.

Здесь, однако ж, следует заметить, что есть люди, у которых много, храбрости и смелости, при недостатке таланта, а импровизации непременно его требуют. И замечательно, что всю трудность импровизации понимают люди наиболее даровитые, а с необычайною смелостью решаются на них люди малоспособные и часто такие, которым без греха следовало бы запретить их. От чего это происходит? Главным образом от того, что бездарные всегда обладают большею самоуверенностью. Если они говорят много и проворно, они легко поддаются искушению быть импровизаторами на соблазн в храмах. Непоследовательность и запутанность в мыслях, неточность выражений, недостаток вкуса и чувства приличия в выборе слов делает этих импровизаторов, людьми опасными в деле служения Церкви. Поэтому нужно по отношению к ним особенное наблюдение церковной власти. Может быть, это замечание будет для кого-нибудь и обидно, но в деле такой важности, как церковная проповедь, не должно быть места никаким сторонним побуждениям, особенно относительно пощады человеческого самолюбия.

Как же однако убедиться каждому лично относительно себя, способен-ли я к импровизации, и не заблуждаюсь-ли относительно самого себя? Во-первых, надо иметь предшествовавшие опыты устной речи, свободной, ясной, приличной, как говорил Самарин, „по целым часам о самых разнообразных предметах» в частных беседах, на уроках по Закону Божию и т. под. Во-вторых, надобно замечать за собою, есть-ли у меня быстрота соображения и находчивость, которые обыкновенно обнаруживаются при возражениях и внезапных вопросах, и человека, не обладающего живым умом, могут ставить, как говорится, в тупик. Это не потому нужно, чтобы при устной проповеди слушатели делали нам возражения, а потому, что при импровизации сам оратор неожиданно может войти в такую связь и соотношение мыслей, где для него потребуется особого рода ловкость, чтобы выйти из затруднительного положения. Это качество необходимо и при выборе выражений, когда для развиваемой мысли не встречается сразу приличного слова, или подвертываются выражения слишком обыденные, вульгарные, несоответствующие достоинству церковной кафедры. В-третьих, – и это едва-ли не самое важное,– импровизатор не должен в суждении о достоинстве своих речей полагаться на собственное о себе мнение, а следить за мнением других. Для этого полезно иметь между слушателями, особенно в первое время, преданных людей, которые бы без жалости указывали вам ваши промахи и недостатки, и потом внимательно следить за выражением лиц слушателей и за их суждениями о произносимых вами поучениях, которые всегда можно узнать разными косвенными путями. Самоуверенность и упрямство импровизатора, не обращающего внимания на замечания и разумные советы других, – это верный способ усвоить дурную манеру речи, или никогда не освободиться от своих недостатков. Кто хочет преуспеяния в каком бы то ни было серьезном деле, тот не должен щадить своего самолюбия; а в делах трудных, к которым относится и импровизация, долго надобно учиться.

Здесь предстоит вопрос: как же учиться? В указанном мною выше № 36 „Руководства для сельских пастырей» предлагается (необъявившим своего полного имени автором) по этому предмету практические советы. Совет практический – дело великое: он может того, кому предлагается, ко благу его поставить на прямой путь, но может и сбить с этого пути. Разберем эти советы беспристрастно. После общих рассуждений о важности импровизаций в деле церковной проповеди, автор говорит: „трудно, конечно, сделаться настоящим оратором, – для этого нужно, прежде всего, родиться с соответствующими задатками на него. Тем не менее, приобрести навык к импровизационной хорошей речи дело далеко не невозможное: стоит только хотя бы немного систематически поработать над собою в этом направлении». Это совершенно справедливо, только слова: „стоит только немного поработать над собою» надобно заменить другими: „только надо много работать над собою». За этим, сказавши мне комплимент, за который покорнейше благодарю, автор продолжает: „правила и законы импровизации преосвященный Амвросий обещает вывести на основании наблюдений и опыта. Но так как эта статья пока еще не доведена до конца, то скажем здесь и от себя два три слова, каким путем всего естественнее по вашему мнению идти в деле приучения себя к импровизации».

Этот самый естественный путь в деле приучения себя к импровизации, или восхождения в этом деле к достаточному совершенству, автор разделяет на три ступени. Приведем подлинные его слова, потому что трудно вкратце передать признаки, составляющие, по мнению автора, особенности, или существенные принадлежности каждой указанной им ступени.

„На первой ступени, говорит он, всего лучше, и кажется всего целесообразнее в этом отношении выходить на кафедру не иначе, как предварительно основательно разучивши наизусть заранее составленную – свою-ли то, или чужую печатную проповедь во всем ее составе. Такое предварительное разучивание и заучивание готовой проповеди дает возможность проповеднику отнестись к ней гораздо с большею сознательностью, приучит его к свободному собеседованию без помощи тетрадки или книги и в то же время поставит его в несравненно более близкое и живое отношение к слушателям, так как ничто уже не будет мешать ему смотреть на слушателей во все стороны, влиять на них одушевлением своего лица и глаз, следить за силою впечатления им производимого, усиливать и ослаблять на известных местах голос и вообще более разнообразно видоизменять, смотря по надобности, дикцию. На этой же ступени должно с течением времени стараться выражения и целые фразы, даже впоследствии отделы подлинника заменять подходящими своими, сформировавшимися уже в самый момент произношения проповеди».

Если взять во внимание наш общий обычай читать проповеди по тетрадке, то эта указанная г. В. ступень есть действительно некоторый подъем кверху, т. е. к более приличному и целесообразному произнесению написанной проповеди,– собственной, или даже чужой. Но собственно импровизации с этой ступени мы и издали не увидим, Автор, разбирая мои статьи, совсем не обратил внимания на то, с какою заботливостью я старался отличить произнесение наизусть составленной заранее проповеди от импровизации в собственном смысле. И я указал на большое преимущество этого способа произнесения проповедей пред чтением по тетрадке, относительно влияния на слушателей обращением лица во все стороны, выражением глаз, голоса и пр.; но мне казалось, что я объяснил достаточно и то, что в сущности это все-таки не более как заученный урок. Произнести его твердо, отчетливо, живо – это достаточно,– но слушателю заметно будет (как я говорил) по связности, гладкости, последовательности читаемого наизусть слова, что оно заранее написано, что в нем нет живого применения к данной минуте, роду слушателей, случайным обстоятельствам, что проповедник беседовал сначала из кабинета. Разве эго не правда? Если нет, то автор сначала доказал бы мне это, а не выставлял бы за ступень импровизации то, что относится к передаче заранее приготовленного сочинения, т. е. совершенно к иной области красноречия, к иному роду деятельности духа, имеющему свои особенности и свой отличительный характер. Что человек, привыкающий наизусть произносить заученные проповеди, с каждым разом становится смелее и развязнее – это верно, но также верно и то, что для него будет совершенно новое положение, явятся новые ощущения, потребуется иная работа ума, когда выйдет на кафедру без готовой речи с одним намеченным ее содержанием и должен будет создавать ее сейчас на месте. Поверьте,– ему также нужно будет в деле импровизации начинать сначала и выдержать весь тот искус, который выдерживает и проповедник, никогда не говоривший наизусть своих писанных проповедей и решившийся приучаться прямо к импровизациям. Напрасно автор предлагает оратору, заучившему свою проповедь, в виде перехода импровизации на этой ступени, „с течением времени стараться выражения и целые фразы, даже впоследствии отделы подлинника, заменять подходящими своими, уже в самый момент произношения проповеди». Этот совет не исполним, потому что противоречит, так сказать, самой натуре писанной проповеди и импровизации. Способный ученик найдется в уроке, произносимом наизусть, заменять слова учебника своими, то же может сделать и оратор со своей заученной проповедью, но это должно выходить само собою, а стараться об этом нельзя. Произносящий свой урок с кафедры, или на экзамене, непременно должен видеть перед собою и не опустить из внимания содержания, или мыслей им передаваемых. Слова заменяются одни другими на ходу, но разбирать их намеренно и заменять одни другими тут некогда. И при изложении мыслей на бумаге не тотчас попадает на ум слово, когда хотим заменить одно другим, а при произнесении речи публично, когда вся забота направлена к тому, чтобы ничего из заученного не забыть, не пропустить и все пересказать, как должно, да еще с желанием произвести усиленное впечатление на слушателей,– это верный способ запутаться и растеряться. Профессор на лекции, знающий свой предмет обстоятельно и идущий по набитой дороге, да притом сидящий в аудитории как дома, может действительно остановиться в произнесении лекции, какой-нибудь отдел пополнить особым замечанием, пояснением, привести цитаты, потом возвратиться к приготовленной лекции и даже употребить известный оборот: „мы говорили о том-то“. Но в церковной проповеди на кафедре это невозможно. Каждое слово церковное, хотя бы даже составляло часть длинного ряда задуманных по плану проповедей,– есть (как вероятно со мною согласятся преподаватели гомилетики) особое целое, требующее отдельной основной мысли, достаточной полноты, ясности и законченности; следовательно, для оратора оно не то, что лекция об известном и переизвестном предмете, а в нем всегда есть нечто новое, требующее нового труда и обработки. Если оно заучено и произносится наизусть,– перерывать его нельзя с тем, чтобы вставить в виде упражнения в него новые импровизированные мысли на кафедре; их надобно вновь изобретать, создавать, что и самому опытному оратору не под силу. Если написанное слово не полно, зачем же оно не полно? Если полно, что же еще в нем можно добавить? Все будет лишнее. Притом импровизация – это полет; она так отнесет проповедника в сторону, что он не будет знать, как возвратиться к прерванной речи и как связать новые явившиеся пред ним мысли с теми, которые он оставил на полпути в заученной речи. Да, наконец, проповедник, в заботе произнести отчетливо готовое слово, не найдет в себе этой свободы, этой силы творчества, которой требует природа импровизации. Она должна быть начинаема и оканчиваема, именно как импровизация, как род слова самостоятельный, свободный и своеобразный, не смешиваемый ни с каким другим родом слова.

Если читатель со мною согласен, то его решительно удивит вторая ступень, называемая автором смешанною импровизацией. „На этой второй ступени, говорит г. Б., должно заучивать, а впоследствии только всесторонне обдумывать одни главные мысли в проповеди в порядке их последовательного развития и раскрытия в ней, или, другими словами, должно предварительно обдумать и во всех частях обсудить с большею или меньшею подробностью один план будущей проповеди. Не лишнее также при этом и прочитать что-нибудь подходящее, чтобы тем обогатить и привести в большую ясность и в надлежащую систему свои представления об известном предмете. На этой ступени особенно должно остерегаться заблаговременного составления в уме самых форм и оборотов речи, и еще более уклонений, во время произношения уже проповеди с церковной кафедры, от главного предмета проповеди. Вся забота проповедника должна быть обращена исключительно на содержание проповеди, на ясность мыслей и на их взаимоотношение, так чтобы предмет ее стал как бы перед глазами проповедника и ему оставалось бы только передавать другим то, что он сам видит. Заранее же придуманные формы и обороты речи будут постоянно держать в своего рода путах свободное слово проповедника и заставлять этого последнего следить не столько за развитием основных мыслей проповеди, сколько за подходом к заранее составленной форме».

На этой второй ступени автором даются желающему учиться импровизации два совета, что делать и чего не делать. В смысле делания он должен заучивать (чужой?) и впоследствии только всесторонне обдумывать план своей проповеди с большею, или меньшею подробностью и что-нибудь прочитывать подходящее к его предмету, с понятною целью изучить предмет и привести свои мысли в надлежащую систему. Это обычный совет, который дается всякому учащемуся сочинять всякого рода словесные произведения. Собрать мысли, привести их в порядок и потом делать с ними, что следует. Что же следует делать с ними импровизатору, и как делать? Вот в этом-то и состоит сущность дела: обогатившись мыслями, уложивши их в голове в порядок, выдти на кафедру и передать их слушателям ясно и последовательно, живым словом, изобретая его на месте, в минуту произнесения. Как это сделать, собственно как импровизировать, -этого рассматриваемый нами совет и не указывает. Итак, автор и здесь совсем не касается импровизации, ни чистой, ни смешанной. Очевидно, он не испытывал, как легко или трудно удержать в уме приготовленный план проповеди, и можно-ли удерживать его во всей целости и полноте, как владеть не только содержанием, но и собою, своими душевными силами, приводимыми импровизацией в особое движение и напряжение, так что редкий из импровизаторов отходит от кафедры, не почувствовав сильного возбуждения и потом упадка сил. Вот, если бы этому именно учил автор и здесь указал бы ступени первые и последующие, т. е. первые приемы, дальнейшие успехи и потом совершенство,– он действительно учил бы импровизации; а то он предлагает общие места относительно составления сочинений писанных, так как в импровизации подобные советы во всей полноте не применимы, как например – приведение мыслей в систему с целью удержания этой системы во время самой импровизации. Кто в ней упражнялся, тот знает, что чем строже составлен план, тем труднее его выполнить: всякая система разлетится в пух и прах и у опытного импровизатора, тем более у того, кто еще не привык владеть собою и не стал хозяином своего дела. Особенно начинающих подобные советы, при невозможности их исполнения, могут отбить от дела и привести в отчаяние. Импровизация не может быть смешанной, она должна быть чистою, т. е. одна импровизация, в том виде, какой дает ей этот особенный род ораторских произведений, совершенно отличный от всех других и не допускающий смешения ни с каким другим. Говоря о том, чего не делать, автор противоречит самому себе. Он требует, чтобы при импровизации все внимание проповедника было устремлено на содержание проповеди (а оно – внимание – к несчастью при первых опытах поглощается тем, что мне делать с самим собою) и чтобы он не заботился заранее придумывать фразы и обороты речи, так как они будут держать „в своего рода путах» свободное слово. Как же он прежде советовал заучивать и чужие проповеди, и по временам отступать от заученного и давать место свободному живому слову? Вот это заученное и можно назвать по преимуществу путами, а не свои заранее пришедшие на ум фразы при обдумывании предмета,– так как известно, что эти фразы редко удается при импровизации произнести на своем месте; большей частью бывает так, что проповедник выражает свои мысли не так, как предполагал, а иногда и лучше; бывает и то, что он жалеет о хороших выражениях, которые имел в виду прежде, но которые улетели из внимания при произнесении.

От этой ступени, заключает автор, называемой иначе смешанной импровизацией, до чистой импровизации уже один шаг. Здесь, по-видимому, автор хочет указать третью ступень восхождения к импровизации, с которой уже можно легко шагнуть на чистое поле живого, свободного от всяких пут, летучего слова. Но, к сожалению, здесь то именно, в эту решительную минуту, когда проповедник может сделать шаг неверный и опасный, советник и оставляет его на произвол судьбы. Что же он говорит? „Предмет проповеди подскажет тогда проповеднику злоба данного момента». Злоба момента – это вероятно значит – день, случай, обстоятельства, присутствующие слушатели,– одним словом, вся совокупность условий, в которые в известное время становится проповедник и которые вызывают его на проповедь. Эта злоба подскажет ему предмет проповеди. А что делать ему с этим предметом и как передать его живым словом, этого злоба дня не говорит. А в этом-то вся и трудность, как в данную минуту воспользоваться обстоятельствами и сказать приличное устное слово об известном уже предмете, как например о том, чтобы простой народ тихо и в порядке подходил прикладываться к иконам и помазанию елеем, чего я не мог сделать, и за что журил меня Ф. В. Самарин. Отдавая бедного импровизатора на злобу момента, автор со своей стороны опять ограничивается общим местом, заимствованным из правил церковного красноречия: „знакомство с Священным Писанием, говорит он, и святоотеческими творениями даст ему средства для раскрытия избранного предмета в духе учения Церкви; знакомство с житиями святых поможет ему облечь раскрываемый предмет в наглядные формы изображения, суждениям проповедника сообщит большую силу убедительности, самой проповеди – близкий жизненный интерес и занимательность; наконец такое или иное настроение импровизатора и слушателей придаст проповеди известный тон, и характер, и известную форму».

Тут все есть, что нужно для обогащения проповеди содержанием, для ее живости, изящества, своеобразности и проч.; но всем этим может воспользоваться в полной мере проповедник, составляя проповедь в кабинете, сидя за столом спокойно, в состоянии ни чем непрерываемого размышления. Он и на кафедре, конечно, может всем этим воспользоваться, если сохранит такое спокойное настроение; а если его постигнет иное?... Вот с этого-то и надобно было бы начать наставления, как на кафедре соблюсти спокойствие, самообладание, полное внимание к предмету и слову, в которое предмет облекается и к слушателям, которым он изъясняется. Кто собирается быть импровизатором на церковной кафедре, тот конечно слушал уже уроки церковного красноречия и знает, откуда почерпается содержание слова церковного, как оно излагается на бумаге и проч. Но как слово неписанное может приближаться к достоинствам писанного, как научиться проповеднику носить с собою всеоружие слова и пользоваться им во всякую минуту, не заглядывая в кабинет, в книги и тетрадки,-вот в чем вопрос!

Признаюсь, прочитавши вышеприведенные замечания автора, я с грустью подумал: как можно давать такие советы?– Мне могут сказать, что я с гордостью обещал сказать нечто новое, особенное, передать то, чего свет не видал; нет, я обещал изложить только свои опыты, которые кому-нибудь могут пригодиться, из которых кто-нибудь и что-нибудь может извлечь для себя. Конечно, только из совокупности опытов многих людей извлекаются и правила и законы; но мы этих многих опытов пока еще не имеем; а один человек обещать многого не может и не должен. Мы обязаны действовать на пользу Церкви но Слову Божию – не высокая мудрствующе, а смиренными ведущеся (Рим. 12,16).

IV.

Высочайший пример живого слова в лице Христа Спасителя.-Как учиться импровизациям.-Отношение к месту.-Первые приемы устной проповеди.– Как говорить.-Подражание другим.-Средство приобресть спокойствие и самообладание.-Необходимость частого упражнения.-Искушения.-Особая опасность.-Размеры импровизаций.-Приготовление к импровизации не вредит-ли спокойствию и собранности мыслей священнослужителя при совершении богослужения.

Как учиться импровизациям? Вопрос трудный, и, как я говорил сейчас, может быть выяснен и более или менее разрешен только указаниями многих упражнявшихся в этом роде слова, и притом взятыми с опыта и на опыте основанными. Опыт обыкновенно разделяется на чужой и собственный. Тот и другой, очевидно, должен иметь приложение в деле приучения себя к импровизациям. „Говори, потому что говорят же другие, имеющие дар свободного, живого слова. Говори, потому что и ты, по-видимому, этот дар имеешь; начинай, испытай себя и затем упражняйся». Вот два правила, которые надобно положить в основание науки о живом слове.

Говоря о примерах живого слова собственно в отношении к слову церковному, мы прежде всего должны иметь в виду высочайший пример Господа Иисуса Христа, так как вся деятельность служителей церкви должна быть основываема на Его примере и учении, и только тогда может быть благоуспешна и плодотворна. Мы знаем, что Господь учил народ, как сказано в православном катехизисе, живым словом, а не книгою. Он проповедовал всюду, и в синагогах, и на горах, и на берегу моря, и в домах,– и тысячам народу, и единоличным слушателям (Никодиму, Самарянке),– везде и всегда живым словом, по потребностям слушателей. Но как бы нарочито в пример церковным импровизаторам сохранен нам Евангелистом Лукою особенный случай устной проповеди Христа Спасителя, произнесенной Им в Назаретской Синагоге. Приведем подлинные слова Евангелиста: „Пришел Иисус в Назарет, где был воспитан, и вошел по обыкновению Своему, в день субботний, в синагогу и встал читать. Ему подали книгу пророка Исайи, и Он, раскрыв книгу, нашел место, где было написано: Дух Господень на Мне, ибо Он помазал Меня благовествовать нищим, и послал Меня исцелять сокрушенных сердцем, проповедовать пленным освобождение, слепым прозрение, отпустить измученных на свободу, проповедовать лето Господне благоприятное (Ис. 64, 1–2). И закрыв книгу, и отдав служителю, сел, и глаза всех в синагоге были устремлены на Него. И Он начал говорить: ныне исполнилось писание сие, слышанное вами; и все засвидетельствовали Ему“... (Лук. 4, 16–22). Этот пример яснее слов говорит нам, проповедникам слова Божии: стань на кафедру, возьми текст Св. Писания, прочти его по книге, или устно,– и очи всех слушателей устремятся на тебя. Но не смущайся, говори, что ныне исполнилось, или для нашего блага и спасения должно быть исполнено прочитанное изречение слова Божия, говори с верою в силу слова Божия, но не в свои способности; говори от сердца с убеждением, и в очах слушателей увидишь сочувствие, согласие, и они – эти устремленные на тебя очи – засвидетельствуют и скажут тебе: „да это истина!» Но Иисус Христос был Сам Слово Отчее, Сын Божий, из Его уст живым потоком лились словеса благодати (Лук. 4, 22), а мы что?– А мы не должны забывать, что мы Его ученики и посланники, которым в лице апостолов сказано: шедше научите вся языки (Матф. 28, 19), которым преподано Иисусом Христом Его учение, как и Ему Самому завещана воля Отца Его небесного (Иоан. 15, 15),– которым сообщен и Дух помазания в священном рукоположении, которым, наконец, прямо обещано и благодатное содействие в трудных случаях проповеди евангельского учения и свидетельства о нем: дастбося вам в той час что возглаголите: не вы бо будете глаголющии, но Дух Отца вашего глаголяй в вас (Матф. 10, 19–20). Отчего же нам, с искреннею верою в силу этого обетования о содействии благодати Божией, не отдать своего ума, сердца, дара слова на служение Богу и в руководство благодати Его? Опыт и укажет импровизатору ясные следы этого руководства и содействия благодати – в неожиданном вразумлении, озарении и воодушевлении, в непредвиденных движениях и силе слова, какие он увидит сам в себе выше всякого чаяния, если только он (непременное, жизненное условие) руководится духом веры и смирения, а не самонадеянности и тщеславия.

Итак, главный совет проповеднику, приготовленному к своему служению воспитанием и образованием и сознающему в себе способность к импровизациям,-„выходи на кафедру и говори». Здесь прежде всего руководительницею служит сама природа или личные таланты и особенности каждого проповедника, которые могут выясниться только при употреблении их в дело, или на самой практике импровизаций. С научной же стороны, доколе мы не изучили на том же опыте разнообразия импровизаторских дарований и приемов, свойственных тому или другому складу ума, роду речи, характеру и прочее,– до тех пор мы должны воздержаться от предложения положительных правил и советов, необходимых тому или другому проповеднику. Когда учат дитя ходить, ставят его на ноги, подставляют ему руки сначала близко, потом подальше и говорят ему: „иди»: тогда основывают свое требование на уверенности, что у человека есть прирожденная способность ходить, не требующая наставлений, а ожидающая только возбуждения и употребления. Но когда надо дать человеку приличие, ловкость, грацию в походке и движениях, тогда призывают на помощь правила и законы и применяют их к сложению и особенностям физической природы каждого воспитанника. Мы не скоро будем иметь эти частные правила и законы, а пока оснуемся только на одной природе и естественной способности человека мыслить и говорить. Да не будет никому обидно сравнение, которое я хочу употребить для объяснения этого первого приема в деле импровизаций, который «только и применим у нас в настоящее время. Видали-ли вы, как птичка учит детей своих летать?... Она садится на ближайший к гнезду сучек дерева, делает разные движения, взмахивает крыльями, и ободряя голосом, выманивает детей из гнезда в несомненной уверенности, что они полетят, как скоро узнают употребление крыльев, для которых не было простора в тесном гнезде. Вот что пока предстоит нам: выманить проповедников и имеющих крылья, но робеющих вылететь на простор устного живого слова. В этих видах я полагаю возможным употребить в дело советы – не столько положительные, сколько отрицательные, т. е. не столько правила, как должно импровизировать, а основанные на опыте указания, как устранять могущие встретиться препятствия, затруднения и даже опасности. Я разделю эти указания на два вида,-сначала относительно употребления слова или внешних приемов импровизации, затем относительно выбора предметов, составления планов, развития мыслей и всего того, что относится к внутренней стороне или содержанию импровизаций. Я беру сначала внешнюю сторону, потому что она стоит на первом плане в деле импровизаций и, как не раз было замечено мною прежде, менее известна, чем внутренняя сторона проповеди в общем смысле, подробно раскрываемая в уроках церковного красноречия в духовно-учебных заведениях.

При первых опытах импровизации не нужно решаться говорить в больших храмах при большом стечении народа, особенно при блестящей обстановке, какая бывает в больших городах в высокоторжественные дни, когда_ собираются власти, чины и избранное общество в блеске мундиров, нарядов и проч. Тут могут быть все знакомые нам люди, но вся совокупность их в блеске торжественных собраний может произвести на нас неожиданно сильное впечатление и привести в смущение, особенно когда окажутся перед нами, по нашему мнению, серьезные критики нашего слова. Известен рассказ об одном французском посланнике, человеке опытному и ко всякому блеску привычному, который оробел и не мог сказать своей речи нашей императрице Екатерине II, когда увидал ее сидящею на троне и окруженною всем блеском царственного величия и богатства. Известно также и то, что священник, раз смутившийся и растерявшийся при богослужении, иногда на всю жизнь остается на известные случаи с непобедимою робостью, которая на западе отмечена и особым именем: morbus sacerdotalis. Я знал одного почтенного протоиерея (ныне уже умершего), который еще в молодых годах был чем то смущен или испуган во время большого выхода на литургии, и с тех пор не мог спокойно пройти от северных дверей до царских врат с потиром: он всегда старался как можно скорей пройти это небольшое пространство, держась рукою за иконостас. Вот в какой степени был силен у него этот страх: однажды при архиерейском служении, где я был в бытность мою священником, ему довелось при большом выходе идти впереди всех священников с потиром, а мне за ним. Перед выходом он подал мне левую руку и говорит: „держите меня за руку“. Я взял его руку, и пока мы проходили по солее, его рука дрожала в моей руке, а когда, он вместе со всеми служащими вошел в алтарь, пот градом катился с его лица,– точно он прошел над бездною. И напрасно были все усилия с его стороны победить этот нервный страх до конца его жизни. Пропал импровизатор, если на первых порах случится с ним что-либо подобное. Поэтому никто в этом случае не надейся на свои силы, на самообладание и твердость характера: одна несчастная минута может погубить все. Впоследствии, при многолетнем навыке никакие собрания не страшны; напротив, приятно бьется сердце от некоторого возбуждения при виде блестящего собрания. Но в первое время надобно начинать импровизацию, так сказать, в уголке, и всего лучше перед снисходительным судьей – нашим простым народом. И только навык, не что иное, может дать оратору бодрость и свободу говорить не стесняясь везде и всегда. Этот навык сам позовет проповедника от малочисленных и простых слушателей в более многолюдные и торжественные собрания.

Говоря об условиях места для начала импровизаций, надобно заметить, что ко всякому новому месту и новой обстановке оратор должен привыкать отдельно. Привыкнув говорить в церкви, он не должен думать, что может говорить свободно везде и при всяких условиях. Вот что было со мною: в 1867 году, во время антропологической выставки, были в Москве, как известно, из австрийских и турецких владений духовные лица из православных славян. Мы, московские священники, рассудили устроить для них братскую приветственную трапезу. За этой трапезой сербский архимандрит сказал нам умную, круглую и искусно составленную речь. Когда он кончил, сидевший со мною за столом священник шепчет мне: отвечайте ему. Я говорю: не могу. Как не можете? Вы же говорите в церкви! То в церкви, а здесь не могу. И как я ни собирался с духом, не мог говорить. Впоследствии я сделал первый опыт за имянинною трапезою в одном близко знакомом дворянском семействе в небольшом кружке и потом постепенно привык говорить и застольные речи, даже речи ответственные на неожиданные приветствия или возражения других. Люди, знающие это по своему опыту, согласятся, что я говорю правду. Постепенность, опыт, навык – вот путь к обучению себя импровизациям. Мне часто придется повторять эго.

Перед выходом на кафедру проповедник, как бы тщательно ни обдумал содержание проповеди, должен еще, по моему наблюдению, иметь в виду одно условие, по-видимому, не важное, но которое может иметь весьма сильное влияние на успех проповеди: он должен непременно иметь в готовности, так сказать, в устах первое слово, с которого найдет приличным начать проповедь. При неимении этого слова в готовности проповедник будет поставлен в затруднительное положение: все содержание проповеди ему представится разом, мысли столпятся в голове, и он не найдется тотчас, с которой и как начать. Если он потом и оправится, то все же почувствует себя в положении неприятном, которое отнимет у него бодрое и спокойное настроение духа. Первое впечатление на сердце оратора,– откуда бы оно ни получилось,– из собственного ли его представления и душевного настроения, или со стороны, – все равно, – непременно будет иметь сильное влияние на всю проповедь. Импровизатор по необходимости бывает в напряженном состоянии духа и нервной системы; а при таком состоянии всякая безделица может его потревожить.

Перед выходом же на кафедру еще встречается для непривычного человека особое затруднение. Он пред началом проповеди естественно озабочен сохранением в памяти приготовленного им содержания слова. И вдруг пред самым началом он оказывается не в состоянии представить себе ясно и последовательно все собранные им мысли. Первые мысли стоят в сознании, а дальше их он ничего не видит. Размышлять и вновь собирать все некогда: что ж это такое? Что делать? Это весьма естественное, но не всеми замечаемое психическое состояние человека, приготовившегося публично говорить. При этом надобно знать, что если содержание слова собрано, в голове уложено,– оно там и есть, и за совершенную потерю или забвение его опасаться нечего: пред началом слова стоят в сознании, так сказать, пред их выходом, только ближайшие мысли, остальных не видно. Это движение мыслей похоже на выход многочисленного народа из церкви: в дверях видны только люди, выходящие и ближайшие к ним; подождите, их покажется много, и они выйдут длинною вереницею. Так и мысли: выпустите или выскажите первые, покажутся и дальнейшие. Они в голове лежат клубком. На клубке видны только верхние нитки, но тяните за конец нитки, развивайте клубок и он весь развернется. Это явление в душе импровизатора весьма занимательное (здесь не излишне припомнить то, что мы говорили прежде) и существенно отличающее устное слово от передачи заученного. Заученное вы только припоминаете, так сказать, роетесь в памяти, как в мешке; встряхиваете этот мешок с усилием, чтобы все из него выбрать, но при импровизации вы чувствуете, как мысли в душе вашей сейчас родятся, переходят в образы, облекаются в слова; вы чувствуете совокупную живую работу ума, воображения и того дивного механизма, который называется даром слова; вы живете двойною, тройною жизнью сравнительно с повторением прежде обработанного и заученного. В последнем случае вы, так сказать, черпаете и подаете присутствующим воду из заранее наполненного сосуда, а при импровизации для вас самих и для слушателей открывается самый ключ живой воды в душе вашей и вы действительно произносите живое слово.

Как говорить? Выше сказано: как можете и как умеете; но здесь уместно заметить, как нужно пользоваться чужим примером. Слушайте опытных импровизаторов, если можно чаще, учитесь у них самообладанию, спокойствию, плавности, последовательности речи, но бойтесь перенимать личные, им собственно принадлежащие приемы и особенности, как в складе речи, так и в ее выражении. Приемы каждого оратора обусловливаются его личными дарованиями и природными свойствами. Подражая рабски, можно усвоить себе манеру вам несвойственную, искусственную и потому дурную. О внешних приемах слова в импровизациях кроме естественной раздельности, ясности, выразительности, ни о чем не нужно больше ни думать, ни заботиться; при этом, что есть в вашей природе, само собой скажется. Если у вас преобладает рассудок- слово ваше будет отличаться отчетливостью, толковостью; если у вас живое воображение,-слово ваше получит картинность и живописность; если вы обладаете звучным, гибким и музыкальным голосом,– явится сама собою естественная декламация, чуждая аффектации и театральности. Но все чужое, заимствованное, несоответствующее вашей природе, будет в вас также странно и неприятно, как чужая слишком длинная и широкая, или узкая и короткая одежда. Приятно иметь то или другое достоинство, но не все всякому доступно. Каждый должен быть самим собою, если не хочет быть странным. Я помню, что бывши еще юношей, как семинарист, лишенный внешней выправки, я очень стеснялся в светском обществе, не умея ни пройти прилично, ни сидеть, ни руки свои держать. Желая усвоить приличные приемы, я просил одного своего молодого родственника, получившего хорошее светское воспитание,– научить меня, как мне держать себя. Умный юноша дал мне такой совет: ходи и держи себя, как Бог тебя создал, и будет хорошо. Самая дурная черта в приемах – неестественность.

Едва-ли не самая трудная статья при импровизациях, особенно вначале,-это приобретение спокойствия и самообладания Тут все действует на оратора возбудительно и более сильно, чем во всяком другом случае: и присутствие публики, и забота о собирании разлетающихся от волнения мыслей, об их развитии и передаче в порядке, и о приискании приличных выражений и проч. Оратор как в огне горит. И трудно дать какой-нибудь несомненно-верный совет, как управить собою и своею ладьею, несомою бурным потоком с опасностью опрокинуться. Говорят: „забудь, что ты перед публикою»; но как забыть то, что перед глазами? „Не смотри на народ»; но как на него не смотреть, когда он сам на тебя смотрит, и когда это требуется самыми первыми условиями проповеди? „Будь хладнокровен»; но это тоже, что овладевай собою, а в том-то и секрет, как быть хладнокровным, когда кровь кипит, сердце стучит в груди, нервы дрожат и все существо человека в смятении и волнении, естественно возбуждающем в нем суетливость, торопливость чуть не до потери сознания. И заметьте, что чем живее человек по природе, т. е. чем больше обладает он этой главной способностью для импровизации, тем более он склонен поддаться смущению и волнению. Долго я страдал этою торопливостью, да едва-ли и теперь к старости от нее освободился. Между тем всякий раз приходилось с грустью замечать, как она вредит успеху слова, последовательности, раздельности мыслей, плавности в их изложении и силе самого выражения их. Вот прием, которым я нередко пользовался с успехом и который рекомендую испытать другим. Начиная слово, я с усилием старался говорить как можно реже, с намерением приостанавливаясь, даже когда чувствовал, что могу говорить скорее. Это оказывалось сходным с положением человека, задыхающегося от крутого подъема в гору и требующего передышки. Разница здесь в том, что идущему в гору можно посоветовать остановиться, но импровизатору надолго останавливаться нельзя. Итак, нужно сказать: „идите тише, как можно тише». Замедленная до последней возможности ходьба останавливает усиленное движение мускулов, замедляет кровообращение, движение легких, и человек принимает нормальное положение. В импровизации, с перестановкой ног, составляющей последний, так сказать, акт движения, называемого хождением, я сравниваю слововыражение, как последний акт деятельности говорящего, начинаемый мыслью, воображением и приготовлением выражений во внутреннем тайнике дара слова. Здесь говорить тише, тоже, что идти тише. Другое сравнение: движение колес в часах умеряет маятник. Чем он короче, тем колебания его чаще, и движение колес быстрее; чем длиннее, тем медленнее. Итак, надо взять за регулятор всего душевного движения импровизатора язык, произносящий наружно членораздельную речь. Слово, замедленное в наружном, последнем своем проявлении, замедляется и во внутренней подготовке, производимой душевными способностями. Здесь, обладая способностью и полною возможностью говорить скоро, и замедляя намеренно речь, оратор как-бы говорит самому себе: „могу, но не хочу». Это не хочу, хотя и могу,– и есть первый акт подчинения душевных движений воле, или начало самообладания, которое, утвердившись в наружной деятельности, непременно отразится и в управлении течением мыслей и представлениями воображения. Итак, если хотите при импровизации владеть собою, говорите, особенно в начале слова, тихо, медленно, как бы намеренно вяло, будто разминаясь и расправляя члены. Пусть в душе все кипит и волнуется, но волнению, как пару в котле, нет свободного выхода, клапан медленно раскрывается, сила внутреннего давления сдерживается и машина движется медленно, регулируясь и развертываясь постепенно во всех своих частях. Этот прим одинаково нужен и для людей скоро говорящих и для тех, кто выражается медленно: здесь отношение метра или такта речи к деятельности душевных сил, приходящих при импровизации в усиленное напряжение, совершенно одинаково у того в другого. Что для быстро говорящего кажется медленным, то для трудно выражающегося представляется скорым. И кроме этого, замечено, что внутреннее волнение у медленно выражающегося человека бывает еще сильнее, чем у имеющего развязную речь, От самого напряжения, употребляемого им при слововыражении (что видим особенно на заикивающихся); следовательно, ему еще нужнее сдерживать себя при начале слова. Поэтому можно выразить наш совет так: кто говорит скоро, говори как можно тише, кто говорит медленно, говори еще медленнее. При этом прибавим, весьма полезно в начале слова выражаться в форме вопросов, на секунду приостанавливаться, взглядывать на слушателей, чтобы таким образом совершенно освоиться с положением и всею своею работою. Найдут ли другие эти мои советы целесообразными,– желательно бы знать.

Понятно само собою, что для успешного приучения себя к импровизациям, необходимо как можно чаще упражняться в них, так как здесь все зависит от навыка. Если для усовершенствования способности мышления, памяти, слововыражения требуется частое упражнение этих сил, каждой в отдельности, то тем более это нужно для равномерной деятельности всех их взятых вместе, что требуется при импровизации. Музыканты считают себя обязанными играть ежедневно по нескольку часов, чтобы не отвыкали и не огрубели пальцы, не тупел слух и т. под.; того же требует и развитие или содержание в постоянной готовности к делу и успешная игра на духовном инструменте, называемом словом. „Надо говорить постоянно, каждый праздник»,– заметил мне однажды протоиерей Терновский: „это нужно и для нас самих, и для народа». Я сказал, как это нужно для нас, но расскажу, кстати, один случай, который показал мне, как это нужно и для народа. Еще в первые годы, когда я начал говорить свои проповеди (как было сказано прежде) за ранними литургиями, однажды зимою, не помню почему, может быть по лености, проповеди я не говорил. И вот, по окончании литургии, когда я вышел с крестом к народу, вижу, с усилием проталкивается ко мне почтенный, седовласый старик-крестьянин; приложившись ко кресту и обратившись ко мне, он громко, на всю церковь говорит: „батюшка! я с четырех часов утра шел с Воробьевых гор к Калужским воротам, по пояс в снегу – к вам проповедь слушать, а проповеди-то и не было“... Извини, дедушка,-отвечал я, а самому и стыдно, и жалко стало, что я опустил случай доставить благочестивому человеку духовное утешение. Впрочем по времени (опять от навыка) произнесение поучений этого рода обращается в потребность, и когда почему-нибудь проповеди, бывало, не приготовишь,– и видишь, как народ заранее подвигается к аналогию, становится скучно и тяжело на душе, и выходишь из церкви с смущенною совестью, точно сделал какое-нибудь дурное дело. Оно и действительно выходит, дурное: не исполнена святая обязанность.

Нечего говорить, что самая законная причина, останавливающая иногда проповедника от произнесения импровизации – нездоровье, душевное расстройство и проч. Прежде было говорено, что одно из самых необходимых условий успеха устной проповеди есть нормальное состояние душевных и телесных сил проповедника. Но признаю не лишним заметить, что иногда ничтожное недомогание, или, как говорят, чувствование себя не по себе, перед импровизацией преувеличивается в сознании, и в виду трудности дела является в виде искусительной мысли: „уж не отложить ли ныне проповедь? Что-то не хорошо себя чувствую»... Особенно это искушение случается в летние жары, когда и самое богослужение совершается с трудом, или при некоторой склонности священнослужителя к дурнотам в голове и тому подобным маленьким болезненным припадкам. Наше воображение подобными преувеличенными представлениями часто отбивает нас от дела. Здесь надобно иметь в виду, что когда священнослужитель был в состоянии прийти в церковь и совершить литургию, и затем не чувствует решительного болезненного изнеможения, то опасение за неспособность произнести проповедь из ста раз девяносто девять бывает напрасное. Может быть поучение не будет иметь обычной живости и силы, но сказано оно непременно будет, а в этом уже великий успех: исполнен долг и побеждено искушение. Когда земледелец идет на работу и не совсем здоровый, он не загадывает много сделать, а старается сделать что-нибудь, чтобы не потерять день. Вот эта забота не потерять день для исполнения долга -проповедовать слово Божие должна у нас стоять на первом плане. Как личный опыт, в этом отношении могу сообщить следующее: я часто подвергался этим искушениям – по чувству недомогания оставить проповедь и в большей части случаев дело кончалось тем, что все немощи исчезали, когда выходил на кафедру: сознание от ощущения нездоровья отвлекалось к делу, в заботе о произнесении проповеди немощь забывалась, обычное при импровизации возбуждение поднимало дух, циркуляция крови усиливалась, являлось особенное оживление, и часто выходя к аналогию с дурною головою, я возвращался от него совершенно здоровый; а в совести за исполнение долга с трудом и борьбой чувствовалось полное вознаграждение. Читатель, может быть, скажет: „все это мелочи“. Но жизнь наша редко представляет нам что-либо великое и поразительное; она вся составляется из мелочей, как время из секунд, как пространство из линий, а, в сложности составляются часы и годы, версты и мили. Не принуждай себя к исполнению долга в данную минуту, этих минут наберется много,– и выйдут годы потерянного для дела времени.

Нахожу нужным упредить начинающих импровизаторов относительно еще одного странного обстоятельства, которое может им встретиться во время произнесения слова и привести их по непривычке в большое затруднение, и даже подвергнуть опасности растеряться. Я разумею внезапную потерю нити мыслей и как бы исчезновение из сознания самого предмета слова. Это бывает с нами и в обыкновенном разговоре. Когда внимание внезапно отвлекается чем-нибудь в сторону от предмета речи, мы теряем из виду предмет, о котором говорили, останавливаемся,– иногда спрашиваем других: о чем я говорил? а иногда совсем оставляем забытый предмет, не надеясь о нем вспомнить. Это же бывает и во время импровизации: в голове вдруг как будто потемнеет, является совершенная пустота и отсутствие всякой мысли, а предмета речи – и не видно. За этим естественно следует испуг, увеличивающий замешательство и смущение, – хоть оставляй дело и уходи с кафедры. Но как уйти, когда слово только начато, когда слушатели могут заметить, что с проповедником случилось нечто необычайное, пойдут толки и проч.? И стыдно и обидно. Со мною не раз это было. Однажды в одной из московских больниц, при открытии общества попечения о бедных, выходящих из больницы, я вздумал сказать речь, не приготовившись к ней заранее, как говорится, под влиянием впечатления. Начал как следует, план представился довольно ясный; но только переступил я за половину речи, как постиг меня этот, говоря попросту, столбняк. Я смутился, оборвал речь, и должен был сесть на место, когда слушатели видели, что дело еще не кончено. В другой раз, при служении преосвященного Леонида, в своей приходской церкви я говорил проповедь по случаю открытия в приходе„ попечительского совета о приходских бедных – о нравственном значении и пользе этого учреждения, – и также на половине слова потерял содержание речи, но тут же я и решился не подвергать себя стыду при огромном стечении народа, а как-нибудь выйти из затруднительного положения. Я остановился, вынул платок, утерся, помедлил несколько секунд, как бы желая передохнуть, и ухватился за первую мысль, которая представилась подходящею к самому случаю речи (которого уже нельзя забыть), не заботясь,– она ли следует по плану, или нет,– и только принялся за ее выражение, как мгновенно возвратилась ясность взгляда на все предстоявшее содержание слова. Вышло нечто похожее на то, как иногда забудешь какое-нибудь имя, и потом вдруг, неизвестно по какому закону, оно само собою вспоминается. Речь окончена была благополучно, и этот опыт стал для меня самого руководящим на будущее время. Желаю, чтобы он и другим пригодился. Здесь нужно заметить, что остановка во время импровизации, от чего бы она ни произошла, не составляет какого-либо существенного недостатка речи, разумеется, если она не слишком продолжительна. Напротив, она возбуждает еще внимание слушателей, подстрекаемых этим состоянием размышления или недоумения, в котором находится проповедник. Они ждут, чем это замедление разрешится; а оно непременно разрешится усилением слова вследствие реакции, если проповедник не оробеет и совладает с собою.

Не бесполезно, мне кажется, предложить вопрос: как долго может или должна продолжаться импровизация? При составлении речи или проповеди на бумаге вопрос этот не имеет места. Там пишется столько, сколько нужно по объему предмета и цели сочинения. В импровизации дело другое. Здесь все зависит от личности и способностей импровизатора: один спокойный и твердый может говорить дольше, другой, пылкий и нервный – говорит меньше, потому что скоро утомляется и, так сказать, расходуется. Поэтому импровизатор относительно продолжения своей речи должен смотреть не столько на остающееся еще пред ним количество мыслей, которые он предполагает раскрыть, сколько на душевное свое состояние. Начиная с полными силами, он в продолжение речи чувствует, насколько сохраняется у него эта полнота сил, или иначе, когда начинается ослабление и утомление. При наступлении утомления чувствуется, что мысли не так полно обнимаются и выражаются, являются в их раскрытии скачки и непоследовательность, слова подбираются уже с трудом: это знак, что пора кончить. Оратор не должен насиловать себя. Лучше остающийся материал оставить, если можно, до другого дня (особенно когда предпринят целый ряд поучений по одному предмету) и, если это невозможно, с сознанием изложить последние мысли, сжато, в виде перечня с краткими замечаниями, давши вид, что слишком было бы долго и утомительно (что и справедливо) в дальнейших подробностях раскрывать предмет. В противном случае, если оратор будет неволить себя, результат будет тот же, только недобровольно, а по необходимости.

Кончая свободно, он сохранит еще живость слова; доводя же дело до крайнего утомления, он кончит вяло и все-таки без надлежащей полноты, а влияние речи на слушателей ослабится вместе с собственным его ослаблением, – живое слово потеряет жизнь и силу впечатления. Ясно, что и здесь опять руководитель – личный опыт. По моему наблюдению можно с ясностью говорить 15–20 минут и уже с напряжением полчаса. При этом надо посматривать и на слушателей. Так как большинство их у нас всегда составляется из простого народа (люди просвещенные у нас редкое явление за проповедью), а простой народ к отвлеченному мышлению не привык, то оратор сам увидит, как глаза слушателей, сначала живые и как бы горящие, через десять минут начинают тускнеть, внимание очевидно слабеет, и тогда удлинение слова, переходящее за пределы способности понимания в слушателях, становятся бесполезным. Исключения могут составлять разве занимательные повествования из житий святых.

Еще один, последний вопрос, который я слышал от многих. Так как поучения в храмах у нас говорятся (за редкими исключениями) на литургии, и при том в конце ее, то приготовление к импровизации, естественно занимающее и озабочивающее проповедника до самого ее произнесения, не препятствует ли собранности его мыслей и благоговению, которые требуются совершением литургии и особенно таинства Евхаристии? По моему мнению – нисколько, если исключить первое время робости и непривычки к импровизациям, о чем я говорил прежде. При навыке, не только обдумавши проповедь дома, но и взявши предмет тут же за литургией из апостола или евангелия, что случается часто, или какой-либо другой по обстоятельствам,– привычный человек едва замечает, как в голове его складывается план и порядок проповеди в те минуты, когда богослужение не требует от него напряженного внимания, как напр. во время эктений. Наблюдающий за собою заметит здесь интересное явление: в душе одновременно происходят два течения, не мешающие одно другому; где-то там, в глубине головы возникают, сортируются, складываются мысли, а в другой стороне идет молитвенное движение чувства, еще подогреваемого прошением помощи Божией в деле проповеди и озарения от благодати Таинства. Совесть не смущается, потому что идут два дела однородные, равно богоугодные, так как, по выражению св. Григория Богослова, проповедь есть священнодействие слова. За то импровизатор, если отчасти и чувствует во время литургии приток мыслей по взятому им предмету, то этим самым совершенно защищен от приражения всяких сторонних помыслов, вредящих чистоте молитвы и относимых Церковью к области житейского попечения.

V.

Внутренняя сторона импровизаций. – Выбор предметов для устной проповеди. – Составление планов. – Их исполнение.– Изучение предмета, предназначаемого для импровизации.– Симфонии. -Усвоение и выработка речи, соответствующей предмету.-Приемы для обучения импровизациям воспитанников духовно-учебных заведений.

Доселе я говорил об условиях и приемах в произнесении речей, или поучений без предварительного писанного их приготовления. Очевидно, что все сказанное в этом роде относилось к внешней стороне импровизации, т. е. к способу выражения, или передачи мыслей. Но для правильности, ясности и последовательности устной речи необходимо своеобразное приготовление самых мыслей, или содержания речей, так же более или менее предварительное, но требующее иных приемов, чем те, которыми обыкновенно руководствуются при обработке содержания речей записываемых. Это я называю внутреннею стороною импровизаций. От правильной ее постановки зависит успех импровизации столько же, если не более, сколько от условий выработки самой речи.

Здесь прежде всего надобно иметь в виду выбор предмета для импровизации по силам проповедника. Нечего говорить об этом выборе профессору, обязанному читать свою науку по известной программе, или публичному оратору, которому предмет речи дается неотложными требованиями общественного служения, как например, прокурору суда, адвокату и т. под., или требованиями практической жизни, как коммерческому деятелю, или гласному думы. Я имею в виду главным образом проповедников церковных, и притом (как и прежде я оговорился) непривыкших к устным проповедям и робеющих приступить к ним. Для них, до приобретения надлежащего навыка, выбор предмета имеет весьма важное значение. Не обо всем из христианского учения можно легко, основательно и правильно говорить и отчетливо выражаться в поучениях незаписанных и необработанных предварительно. Таковы догматы веры и отвлеченные истины христианского нравоучения, требующие развития обдуманного и осторожного и, как известно, строгой точности в употреблении принятых церковью выражений. При беседах по порядку православного катехизиса, которому многие имеют обыкновение следовать, неизбежно приходится говорить о них и при изложении их встретиться с затруднениями, или наделать ошибок в их изъяснении. Поэтому необходимо при начале остерегаться импровизаций собственно догматического содержания и отвлеченного изложения нравственного учения. Только после многолетнего упражнения можно приступать к таким поучениям. Какого же порядка можно держаться в выборе предметов, не представляющих затруднений при начале импровизаций и могущих привести постепенно к навыку и опытности в устном изложении и трудных частей христианского учения?

Трудность, или легкость в работе ума при импровизациях зависит от того, какие силы мышления преимущественно приводятся в действие самыми свойствами избранного предмета, – память, или соображение. Известно, что изложить в устной речи сведения собранные в памяти легче, чем мысли, требующие развития на месте и, следовательно, быстрого соображения. Поэтому для первоначальных импровизаций нужно выбирать предметы усвояемые памятью и легко передаваемые. Таковы рассказы из библейской истории ветхого завета, из евангельских сказаний о жизни Христа Спасителя, чудесах Его и примерах высокой веры, увенчанной благоволением и благодеяниями Господа,-каковы: вера жены хананейской, кровоточивой, сотника, слепорожденного, жены блудницы и пр.

Библейские события и повествования о них можно назвать облачением истины и добродетели. Поэтому не трудно при изложении их переходить к самой мысли ими выражаемой, а следовательно и делать применение к нравственным целям поучения, или выводить из них так называемое назидание. Сюда же можно отнести притчи Христа Спасителя, представляющие живые картины действительной жизни и выражающие заключенные в них мысли с такой ясностью, а иногда с таким готовым полным применением к жизни, что от оратора требуется только живая передача притчи и, если угодно, пояснение основной ее мысли примерами из современной жизни понятными для слушателей. Что же касается истории, церкви новозаветной, то она представляет неисчерпаемый источник предметов для устных поучений в общих событиях, касающихся судьбы церкви, в подвигах св. отцев и мучеников, в трудах и добродетелях монахов и пустынников и проч. Искусству применения рассказов к целям назидания наиболее надобно учиться у святителя Димитрия Ростовского, который в своих Четьих-Минеях в каждом повествовании о жизни того, или другого святого указывает, так сказать, основную идею его жизни и подвигов и сопровождается рассказ нравственными применениями, подкрепляемыми изречениями Св. Писания.

От этого рода предметов для импровизаций легко перейти к изложению и положительного нравственного учения. Примеры и исторические опыты христианской жизни, с одной стороны, обогащают проповедника частными мыслями о тех или других подвигах добродетели, которые в сложности составят, так сказать, иллюстрированную систему нравственного учения, пополняющую учебники нравственного богословия, с другой, приучают взятую для поучения отвлеченную нравственную мысль раскрывать в примерах действительной современной жизни, как в смысле добродетели, так и противоположного ей порока. Так, например, учение о чистоте сердца легко раскрывается указаниями на соблазны представляемые богатством, роскошью и разнообразием увеселений и наслаждений, светскими собраниями, нескромными зрелищами и пр. Учение о милосердии объясняется примерами современной христианской благотворительности сестер милосердия, врачей, служителей больниц, учреждения богаделен, приютов и проч., а с обратной стороны, в смысле препятствий к истинной благотворительности, в современном стремлении всех к изысканным удобствам жизни, и особенно в искажении евангельского учения о милосердии в так называемых благотворительных увеселениях.

К предметам смешанного характера, заключающим в себе рациональную и фактическую сторону, можно отнести учение о таинствах и порядке их совершения: так, например,– при объяснении таинства крещения само собою встречается учение об искупительной жертве Сына Божия; при изъяснении таинства покаяния – о духовной власти вязать и решить, дарованной пастырям церкви. Сюда же относится изъяснение праздников и богослужений православной церкви где вместе с обрядами и воспоминаниями событий неизбежно соединяется догматическое их значение, каковы: Рождество Христово, Крещение Господне, Вознесение, Троицын день и пр. Многие могут сказать на это замечание, что все это так известно, что и объяснять не стоит. На это я отвечу: иное дело знать, и иное показать знание на деле; иначе сказать: иное дело думать и держать мысль в голове, и иное передать ее в устной речи плавно и последовательно с кафедры перед многочисленными слушателями. Здесь без постепенного навыка и перехода от легкого к более трудному можно смешаться и запутаться в изложении самого простого предмета. Кто обладает вполне силою соображения, ясностью сознания, богатством сведений и самообладанием во всяком положении, того не касаются мои замечания. Он может преподавать с кафедры хоть целый курс догматического и нравственного богословия. Но я имею в виду главным образом молодых священников, от которых ныне так много требуют относительно духовного просвещения народа, и воспитанников духовно-учебных заведений, из которых выходят священники, и для обучения которых импровизациям я сделаю применение из этих высказанных мною замечаний.

Так как цель импровизаций для священников состоит в том, чтобы быть всегда, по выражению церковному, „учительным“, т. е. готовым поучать народ во всякий праздник и при всяком удобном случае, и так как навык к устной проповеди требует постоянного упражнения: то встречается вопрос о выборе предметов на каждый праздник, или на каждое вне богослужебное собеседование. Известно, что выбор темы для проповедника, приступающего к сочинению слова на известный день, составляет не малое затруднение. От этого затруднения не свободен и импровизатор: но так как предполагается, что при постоянной проповеди он должен еще чаще встречаться с этим затруднением, то для него необходимы и иные способы для приискания тем, чем для проповедников, изредка записывающих свои поучения. Самый обыкновенный выбор предметов для проповеди представляют дневные евангелия. Ими, конечно, всегда может пользоваться и импровизатор; но так как повторение из года в год бесед по одним и тем же предметам, или на однообразные темы ослабит внимание слушателей, постоянно посещающих церковь, и отнимет интерес к проповеди у самого проповедника: то всего удобнее для него избирать какой-нибудь отдел христианского учения, который надолго (судя по его обширности) представлял бы ему готовый ряд предметов для поучений на каждый праздник, избавляя его от труда выдумывать тему. Так великий импровизатор православной церкви Св. Иоанн Златоуст избирал для постоянных бесед своих целые книги Священного Писания, от которых уклонялся только в нарочитые праздники, или по особым случаям. Для вас такой труд не по силам, но, пример поучителен. И мы можем из необъятного множества предметов христианского учения избирать отделы на более или менее продолжительный срок,– на великий пост, на зимнее время, или даже на целый год. Таковы более или менее обширные рассказы из истории веры и; церкви, удобно разделяемые на части, а из христианского учения, напр., изъяснение молитвы Господней, изречений Спасителя о блаженствах, толкование псалмов, изъяснение притчей и т. п.

Кроме выбора предмета для импровизаций, требуются особые приемы в составлении плана каждого поучения, без которого оно не может быть последовательным и ясным. И самый опытный импровизатор не должен самонадеянно выходить на церковную кафедру, или вообще начинать речь в каком либо собрании, чтобы сказать что-нибудь, без точно определенной мысли и ясно представленного порядка в ее изложении, о чем говорено было и прежде: ему в таком случае предстоит запутаться в речи, или оборвать ее прежде времени, и, во всяком случае, не удовлетворить слушателей. Если и бывают у людей особенно одаренных и привычных блестящие речи в общественных собраниях по-видимому без предварительного плана, но при анализе сказанной речи и самому оратору, и слушателю непременно будет видно, что не только точка зрения на предмет, или известная сторона его, так сказать, на лету схвачены верно, и план в голове развернулся мгновенно, но и определение предмета и план речи непременно тут были. Без этих условий ни основная мысль речи, ни частные мысли, ее раскрывающие, не будут усвоены слушателями и после беспорядочной речи в умах их останется смутное впечатление, а иногда на их устах явится улыбка сожаления об ораторе. Но что у редких и блестящих ораторов составляет результат вдохновения, или быстрой работы ума, то у людей, не претендующих на гениальность, должно быть плодом внимательного хотя и непродолжительного приготовления, т. е. оратор должен непременно ясно сознать, о чем именно, и как он будет говорить. И священнику пред богослужением, или во время самого богослужения может прийти на мысль предмет, приличный случаю и мгновенно, особенно при навыке, может развернуться в голове его планец для поучения; тогда перекрестясь он может смело выходить на кафедру. Но такие случаи должны быть отнесены к исключительным, и, если импровизатор желает проповедовать с пользою, то он не должен обращать для себя в правило, или порядок находить в церкви предмет и план для поучений и должен озаботиться и заняться этим дома.

Как же дома должен быть составляем план для импровизаций? – Я долго затруднялся по этому предмету, и много потратил труда совершенно напрасно. Помня правила логики и гомилетики относительно составления плана сочинения, я старался обдумать взятый предмет, потом на бумаге разделить его на части, потом в каждой части наметить раскрывающие ее мысли, потом записать приличные предмету тексты Св. Писания и, наконец, все это тщательно обдумать и запомнить. Долго перед литургией я ходил по комнате в размышлении, и во время самого богослужения был в волнении и беспокойстве о том, как бы чего не забыть и не перепутать К удивлению и огорчению моему, никогда исполнить таким образом обдуманный план мне не удавалось: речь принимала при произнесении неожиданное направление, части перепутывались, собранные мысли пересекались новыми, являвшимися на месте, тексты не подходили к делу, то, на что я особенно рассчитывал, забывалось, чего не думал, было сказано,– и в заключении выходило, что сказанное поучение было совсем не то, какое было приготовлено. Особенно на деле оказывалось замечательное движение так называемого творчества, т. е. произведение новых мыслей и неожиданное открытие таких сторон в предмете, которые прежде не имелись в виду. Иногда поучение выходило обширнее того, какое предполагалось, а в большинстве случаев не исполнялось и третьей части заготовленного плана. Поэтому опыт привел меня к иному порядку приготовления поучений.

Без сомнения, предмет поучения обдумать необходимо, но это обдумывание имеет совсем иной характер, чем та трудная работа, которая предшествует составлению писанной проповеди. Там мы задаемся мыслью взять предмет для слова интересный (удовлетворяя этим большей частью самих себя) и даже новый, и раскрыть его пооригинальнее, так как обо всем из христианского учения много до нас было писано, и нам не хочется повторять то, что сделано другими. И вот мы, как говорится, ломаем головы большею частью совершенно напрасно, исключая, разумеется, случаев, когда по требованию жизни являются и новые предметы для поучений, и необходимость новых приемов в их изложении. Задача импровизации проще и ограниченнее, именно: давать краткое и, по возможности, оживленное наставление слушателям из учения веры и христианской жизни в видах постоянного, или частого напоминания о спасении души и преуспеянии в добродетелях,– из чего по времени сложится в умах слушателей более, или менее полное представление о предметах веры и христианских обязанностях. Мне объяснили эту разницу между проповедями обдуманными, обделанными,– и импровизованными поучениями мои бывшие прихожане, большею частью, люди простые. Я дарил им свои печатные проповеди; прочитавши их, они мне говорили: „благодарим, но вот те проповеди, которые вы говорите нам каждое воскресенье,– лучше“. Вот решение вопроса относительно обдумывания предмета, взятого для импровизации: не о том надобно заботиться, чтобы исчерпать всю полноту и глубину содержания в данном предмете, а чтобы изложить его ясно и понятно для слушателей, из которых большинство составляют люди, не получившие научного образования, да и получившие его большею частью отличаются скудостью в познаниях о предметах веры. Итак, для того, кто получил богословское образование, кто читает Слово Божие и книги христианского содержания, не трудно обозреть и раскрыть для себя предмет взятый не из области высокого отвлеченного учения, а из сферы потребного для спасения и притом понятного для большинства христиан. При этом не лишним считаю заметить, что частое приготовление к импровизации развивает в проповеднике способность скорого обдумывания предмета, и даже больше, склонность носить всегда с собою мысли занимающие его как проповедника Христова учения, и чувствовать, как они сами собою наслаиваются и раскрываются при всяких встречах, разговорах и занятиях. Этот навык к размышлению при составлении поучений кратких чрезвычайно облегчает и работу в сочинении проповедей по предметам трудным и на особенные случаи.

Итак, импровизатору пред произнесением слова (задолго приготовлять его нельзя) предстоит не обдумывать его в смысле изобретения его содержания, а сообразить объем и содержание предмета ему хорошо известного и предварительно дать предстоящему слову некоторую форму. Какая же это форма? Так называемое в школах расположение,-или содержимое в уме, или записанное на бумажке, в котором были бы отмечены два, или три главные отделы слова, составляющие существенные части предмета, для раздельного или ясного его представления, без особенного дробления на частные мысли. Этим мыслям откроется место при произнесении слова. Эту бумажку проповедник может взять с собою в церковь, если в ней окажется что-нибудь трудное для памяти, напр. тексты Св. Писания или необходимые некоторые подробности относительно предмета, особенно исторического содержания, – может оставить ее дома, но во всяком случае предварительно эту заметку составить полезно; потому что, как легко будет замечено на опыте, мысли, при занесении их на бумагу, яснее определяются в голове и точнее выражаются.

Неоцененное пособие для приготовления импровизаций составляют, так называемые, симфонии, или алфавитный свод согласных текстов разных книг Св, Писания. Об этих симфониях современные молодые богословы большею частью и понятия не имеют. По образцу латинских „конкорданций“ они составлены великими тружениками нашей церкви в прошлом столетии на пятокнижие Моисеево, на все учительные и пророческие книги ветхого завета и на весь новый завет4. Надо мною многие смеялись, что у меня всегда на столе лежат симфонии. Основанием этих насмешливых замечаний было, конечно, верное мнение, что известного образования и зрелых лет проповедник должен так знать Св. Писание, чтобы не иметь нужды в справочном указателе. Но по свойственной человеку забывчивости и при основательном знании Св. Писания, особенно под старость, иногда приходится с некоторым трудом отыскивать требующиеся тексты, и на это много времени тратится при составлении изредка писанных проповедей, но когда нужно приготовить устное поучение на каждый праздник, и притом при отвлечениях, которым подвергается в праздники приходский священник, тогда нет возможности долго отыскивать в Библии необходимые изречения. Между тем при произнесении поучения можно по памяти текст привести не точно, или изречение одного св. писателя приписать другому. Симфония спасает от таких ошибок; стоит только заглянуть в нее,– и дело сделано. При том, буквальный свод текстов есть вместе и свод их содержания. Таким образом, под одним словом вы найдете все, что вам нужно для изъяснения учения Св. Писания об известном предмете, напр., под словами: царствие Божие или вечеря и живот вечный вы найдете полное учение Спасителя о Церкви и будущей жизни; в слове благодать найдете в посланиях апостола Павла целое учение о спасении людей благодатью Христовою и проч. Бывают случаи, что прочтение текстов, собранных в симфонии под одним словом, дает в несколько минут готовое содержание для импровизации. Как нет ничего странного в том, что юрист, основательно знающий законы, постоянно приискивает статьи свода, чтобы не погрешить ни против одной буквы закона, так и для богослова, особенно молодого, не стыдно справляться в книгах Св. Писания, чтобы не погрешить против буквы Слова Божия; а чем удобнее делать эти справки, тем лучше.

К внутренней стороне импровизаций относится выбор и употребление выражений, в которых должно быть излагаемо христианское учение. Само собой разумеется, что язык проповедника, изъясняющего божественные истины и притом с церковной кафедры, наконец народу, привыкшему к возвышенной и благородной славянской речи,– нужно слово, соответствующее достоинству предмета, месту и чистому вкусу слушателей. К сожалению, наши воспитанники духовных академий и семинарий в настоящее время из чтения светских книг и журналов усваивают тот пестрый, размашистый и вычурный язык, которым ныне отличается наша литература не только в фельетонах, но и в ученых статьях. Там, как замечено мною выше, писатели воспитываются на книгах иностранных, или переведенных на русский язык с множеством чужих слов и выражений, и при недостатке философского образования и самостоятельности мышления, оказываются неспособными логически развернуть взятую мысль, и самостоятельно передать ее чистою русскою речью, а потому сыплют без всякой надобности иностранные слова, имея еще притязание просвещать русский народ, незнающий иностранных языков. Нашим духовным богословам и философам стыдно отдаваться в такое рабство чужих языков, имея возможность в славянском языке и в образцовых произведениях духовных и светских отечественных писателей предшествовавшего цветущего времени нашей литературы приобрести и чистый вкус в выборе выражений, и усвоить самостоятельную и чистую русскую речь. И в светских сочинениях жалко видеть такое искажение своего языка; и в легкой литературе это противно, но в устах церковного проповедника такой язык будет прямо оскорблением для православных слушателей. Между тем привычка к такой речи при чтении светских книг и при употреблении ее в обыкновенных разговорах легко может отразиться и на импровизации церковного проповедника, когда нет времени выбирать слова и очищать речь, что удобно делается при сочинении, а приходится употреблять слова, которые сами собою ложатся на язык. Надобно молодому проповеднику внимательно изучать творения наших знаменитых церковных ораторов и особенно великого художника церковного слова Московского Митрополита Филарета, которого, при разборе представляемых ему проповедей, всегда возмущали всякие слова, не соответствующие достоинству церковной проповеди. Я помню, как однажды, в крайнем случае, я употребил в проповеди слово „интрига», и он остановился в размышлении, как бы заменить его, и потом сказал: „нежелательны подобные слова в церковной проповеди» Но что всего важнее в речи церковного оратора,– это точность и верность в выражении догматов и вообще всех истин христианского учения. Здесь малейшая вольность в слове и отступление от принятых церковью выражений может повредить верности самой выражаемой мысли. В этом отношении желающему приучить себя к импровизациям вменяется в обязанность приобретать возможно глубокое знание учения веры со всеми особенностями его внешнего облачения и изложения.

Речь импровизатора есть речь более или менее разговорная. Правда, человек ученый вообще, и в частности богослов привыкает говорить языком своей науки, но церковная проповедь в этом отношении имеет ту особенность, что она касается, с ученой точки зрения, всех явлений жизни, важных и не важных, хороших и худых. Поэтому проповеднику в речи своей приходится сближаться с обыденным разговорным языком. Вот здесь нужна особенная осторожность, чтобы не заговорить о делах житейских тем житейским языком, какой слышится на площадях. Все поговорки, все остроумные слова, опошленные в употреблении народа, хотя по-видимому и приближающие мысль к его разумению, должны быть изгоняемы из речи церковного импровизатора. Это перенесение рыночной речи в храм оскорбляет народ, чего не замечают неосторожные искатели простоты и наглядности в своем слове. Один, давно умерший, Московский почтенный протоиерей, неутомимо проповедовавший устно и очень любимый народом, иногда погрешал в этом стремлении к крайнему упрощению речи, что замечали и простые слушатели. Так, напр., слово на Сретение Господне он начинает так: „что такое сретение? Вы думаете, что это кафтан с шубою встретился? – Нет,– это не то». Между тем при привычке говорить с народом и при желании быть для него понятным, но без наблюдения за собою, очень легко вдаться в подобную крайность. В этом отношении высокий пример представляет нам св. Иоанн Златоуст, который при изображении самых ярких картин современной ему народной, и даже языческой жизни, с необыкновенною тщательностью охранял достоинство церковного слова. Но высочайшие образцы точной и преисполненной достоинства речи при сближении христианских истин с обыденною жизнью представляют нам притчи Христа Спасителя.

И ученый современный язык, даже чисто русский, не перемешиваемый без нужды с иностранными словами, у многих наших писателей отличается странными оборотами и сочетаниями слов, которых необходимо избегать импровизатору, чтобы не удивлять народ необычайными для него выражениями. Например, вместо того, чтобы сказать: „если это для нас ясно, то легко понять и следующее», говорится: „раз что для нас выяснилось и проч.» Или в виде вывода из сказанной речи вместо заключения говорят: „в конце концов». Крестьянин задумается,– о каких это концах батюшка говорит? Но при невнимании современных писателей к точности и чистоте речи встречаются выражения и прямо бессмысленные, например -„благодаря пьянству, народ наш совсем разорился». За что тут благодарить пьянство?

Мне кажется, что высказанные мною опыты и замечания относительно импровизации, впредь до составления более полных руководств по этому предмету, могут быть приняты к сведению молодыми проповедниками, и легко могут быть применяемы к приучению воспитанников духовно-учебных заведений пользоваться „живым словом» в предстоящем им проповедничестве.

Это важное дело наставники духовно-учебных заведений должны иметь в виду заранее, с первых классов семинарии, а не дожидаться, когда воспитанники достигнут зрелого возраста и будут на выходе из заведения. Я этим хочу сказать, что вообще развитие свободы слова должно быть начинаемо, с ранних лет для всяких целей общественной деятельности, а в том числе и для проповеди. В этом смысле наставники должны обращать особое внимание на передачу учениками приготовленных ими уроков. У нас, надобно правду сказать, господствует буквальное заучивание урока при его приготовлении и чтение при передаче, большею частью быстрое и торопливое. Как это вредно для развития ума и слова в молодых людях,– об этом и говорить нечего. При буквальном заучивании урока, заменяющем разумное условие его содержания, преобладает вербальная память и не работает ум, потому что здесь нет места размышлению, а при передаче урока читком ученик обращается в машинку, с треском передающую чужие слова. То и другое наставниками должно быть строго преследуемо, с гласным объявлением ученикам наперед, что и при твердом знании урока такой механический ответ убавляет балл на половину. И это будет справедливо, потому что бестолковость в изучении и передаче предмета есть ясный знак плохого понимания и усвоения преподаваемого предмета. Сколько мне приходилось замечать, понимание урока проверяется наставниками чрез частные вопросы, относящиеся к его содержанию, но не спешная и выразительная передача его, не в обиду им будь сказано, почти не обращает на себя их внимания. Между тем эта привязанность к тетрадке и быстрое чтение заученного ведут далеко: привычка говорить заученное, впоследствии и проповедника привязывает к рукописи, и произнесение проповедей у нас, в большинстве, обращается в скорое и монотонное чтение, за что нас и порицают. Поэтому с ранних лет надобно требовать от учеников не только сознательной и отчетливой передачи уроков в смысле их понимания, но и не спешного, ясного, выразительного их произнесения, которое походило бы не на заученную и чужую, а на собственную свободную речь. Правда с учениками мало одаренными это трудно, но и им можно положить такт и меру в чтении урока, строго останавливая торопливость; за учениками же способными, наблюдать это не только не трудно, но и приятно, особенно при уроках исторических, философских и богословских. Вот где, по моему мнению, зарождается способность к импровизациям – именно: в обращении приобретенного познания силою размышления в собственное, и чужого слова – в свое, с свободным употреблением того или другого. Последнее должно быть всячески поощряемо и обращаемо ученику в особенное достоинство, а наставнику дает возможность поправлять неточные выражения ученика, способ произнесения, или выговаривания урока, иначе сказать, помогать ему вырабатывать свободное слово.

Что касается обучения возрастных воспитанников импровизациям то, по моему мнению, для этой цели полезно установить следующие правила:

1. Заметив в молодом человеке быстроту соображения и свободу слова, надобно отнестись со вниманием и уважением к этому дару Божию, внушив то же самое ему самому, и дать понять, что этому дару предстоит высокое употребление, разумеется при усердии и трудолюбии его обладателя. Затем, при достижении достаточной зрелости молодых людей надобно объявить тем из них, которые окажутся способными, что им предстоит курс обучения живой устной проповеди, которая должна иметь великое значение в предстоящем им пастырском служении. Поэтому неуместны опыты импровизаций, которые чуть не в виде игрушки заставляют делать некоторых воспитанников на экзаменах, сопровождая их улыбками, а иногда и смехом товарищей при замечаемых недостатках, или ошибках. Это сразу убивает и уважение к делу и бодрость на удачу выставленного оратора. Итак, в этом деле должна быть принята строгая и обдуманная система, как и во всяком другом роде обучения и воспитания.

2. Отобранным для обучения импровизациям способным ученикам, – много-ли, мало-ли их Бог даст,– надобно дать время привыкнуть к этой мысли, побороть естественную при этом робость, надобно внушить, что от них не ожидают блестящих речей, а только требуют упражнения их способностей, какие в них окажутся, и приучения к устной проповеди на практике. При том нужно их упредить, что не быстрая и бойкая речь от них ожидается, а плавное, по возможности спокойное и отчетливое изложение предмета взятого ими для слова; что замедление, остановки, поправки в речи, промахи не будут им обращаемы в вину, а будут принимаемы как недостатки, обнаруживающиеся у каждого человека, при обучении всякому новому делу. При этом нет надобности делать предварительные замечания о способе выражения, складе речи, каких должен держаться молодой импровизатор (кроме изложенных предосторожностей относительно чистоты и благоприличия языка), а предоставить ему говорить так, как он будет способен говорить; замечаниям будет место после произнесения.

3. Важное значение имеет выбор места, на котором ученики должны упражняться в импровизациях. В некоторых семинариях, как мне известно, заставляют учеников говорить устные поучения в классах со своего места за партою; в других ставят их на профессорскую кафедру: все подобные приемы я признаю не соответствующими цели. При первых опытах импровизаций надобно проповеднику, как сказано было выше, освоиться с местом, обстановкой, с лицами, которых он может увидеть в числе своих слушателей. Поэтому ученик за партою остается учеником, передающим урок, ученик на кафедре может быть приготовляем к учительству, а не к проповеди. На месте самой проповеди должен приучаться будущий проповедник – импровизатор. Говорить речи на других местах, в других публичных собраниях он может, и должен будет приучаться после. Где же такие места с надлежащей обстановкой могут быть указываемы воспитанникам для импровизаций? Целесообразнее всего в семинарской церкви на литургии, или после вечернего богослужения5, и пред аналогием, в стихаре, если окажутся ученики посвященными в стихарь, а если и нет, то нарочито можно для этой цели просить для избранных учеников посвящения в стихарь. Как это важно, видно будет на опыте. Сначала необходимо заставлять проповедовать в будничные дни, или в небольшие праздники, так сказать, в своей семье, т. е. в присутствии учеников и наставников, чтобы проповедник видел знакомых и благожелательных ему лиц, а не сторонних людей, которых критики он может бояться. Разумеется, при этом наставники и ученики, как люди желающие успеха столь важному делу, должны своим положением, взглядами и сочувственным выражением лиц ободрять и поддерживать начинающего оратора. Особенно ученикам должно быть строго внушаемо приличное и осторожное в этих случаях поведение. Затем, по достаточном приготовлении и навыке учеников, можно будет дозволять им проповедовать и в большие праздники при сторонних богомольцах. Самые благоприятные условия в этом отношении представляют заводимые в некоторых духовно-учебных заведениях в праздничные дни собеседования с народом. Они могут быть часты, и избранные воспитанники семинарии, а даже и академии, могут иметь в течение двух последних лет пред окончанием курса много опытов проповедания, особенно когда при собеседовании с народом могут в одно собрание чередоваться по два и по три человека. Не грех будет к наставникам, гордость всякую отложше, принять в этом деле участие и поощрить учеников своим примером. Нет сомнения, что от этих опытов можно ожидать самых благоприятных последствий.

4. Сколько важно указание места для обучения устному проповедничеству, столько же важен и выбор предметов для проповеди. Темы могут быть избираемы самими воспитанниками, или предлагаемы наставниками; но непременно они должны быть не только по силам начинающим, как говорено было выше, но и соответствовать роду слушателей. Так в присутствии наставников и учеников вместе темы должны быть равно назидательны для тех и других, т. е. такие, которые представляли бы предметы благоговения для всех, как, например, священные повествования, или касались бы правил нравственной жизни, свойственных всем возрастам и состояниям, как напр., о молитве, о покаянии, о прощении обид, о благотворительности и т. п. Само собою понятно, что при таком различии слушателей нельзя говорить о предметах, которые той или другой стороне чужды, как напр., наставникам о любезном обращении с товарищами, или ученикам о высоком назначении наставников юношества. При раскрытии же тем обще-христианского характера, слово и юного проповедника, произносимое от сердца и с приличною декламацией, может вызвать на лицах и старших его по возрасту и положению людей выражение сочувствия и одобрения, что и составляет живую силу, возбуждающую дух проповедника. Во всяком случае, нужно избегать тем замысловатых. Образчик ошибочного выбора места и темы для импровизации оканчивающего курс ученика я видел в одной семинарии при выпускном акте. Ученика поставили на кафедру и заставили его говорить речь новоизбранному церковному старосте об его обязанностях. Ни старосты тут не было, ни кафедра такой речи не соответствовала, – следовательно, положение оратора со всех сторон было совершенно ложное.

Дальнейшее и более подробное раскрытие предлагаемой мною системы обучения импровизациям, а также исправление моих недостатков и ошибок, я предоставлю времени, опытам и мудрости наставников.

* * *

1

Руководство для сельск. пастыр. 1883 г. № 49.

2

Это наблюдение вполне подтверждается свидетельством нашего знаменитого оратора в обоих видах искусства, т. е. в сочинении и импровизации речей,– архиепископа Иннокентия Борисова. См. „Вера и Разум», 1864 года, № 5.

3

Эти трудности многих и способных людей отпугивают от импровизаций,-и напрасно; они постепенно с навыком облегчаются и побеждаются, хотя импровизация никогда не перестает быть напряженной и усиленной работой.

4

К великому сожалению, они составляют ныне библиографическую редкость. Последнее издание их Св. Синодом было в 1820–26 гг. Их можно находить только в больших библиотеках. Но будем надеяться, что издание их повторится.

5

В некоторых семинариях есть обычай читать утренние и вечерние молитвы в церквах: этим обычаем можно воспользоваться и для поучений, особенно утром. Времени для этого много не потребуется.

Два публичных чтения о свободе печати с точки зрения Православной Церкви6.

I.

Вопрос о свободе печати занимает ныне мыслящих людей всех воззрений и партий – религиозных, научных и политических. Нет просвещенной страны в мире, где бы политики, правители, моралисты и публицисты не выражали желаний и не предлагали проектов и советов для установления законов и правил относительно печати, – таких, которые бы, по их мнениям, обеспечивали несомненно всю пользу для человечества от этого великого двигателя современной жизни. Из множества этих воззрений и учений мы остановимся только на одном и, по нашему мнению, самом важном, – это учение о безусловной, неограниченной свободе печати, учение, любимое и непрестанно проповедуемое писателями последнего времени и новейших направлений, как за границею, так и у нас. Горячность, с какою защищается ими это учение, и настойчивость в требованиях безусловного освобождения печати от надзора цензур и правительств ставит последние в великие затруднения и возбуждает в них очень естественное беспокойство и опасения за последствия такой свободы для слова, какой не имеет ни один вид человеческой деятельности. Таким образом, мы становимся свидетелями борьбы, представляющей величайший интерес. Обе стороны имеют за себя великие права и основания: с одной стороны, искреннее желание дать полный простор и обеспечить наилучший способ распространения науки и полезных для общежития сведений, простор для деятельности всех сил и талантов, для приобретения средств и устранения препятствий к устроению блага и счастья человечества; с другой – опасения за эти самые блага и счастье, опасения, имеющие за себя несомненные и печальные опыты прошедшей и особенно современной жизни. В эту борьбу всякому из нас, чувствующему силу своей мысли и желающему блага человечеству, желательно внести посильный вклад познаний и суждений в пользу той из борющихся сторон, к которой склоняется наше сочувствие, а еще лучше в пользу самой всепримиряющей, всесовершенствующей и благоустрояющей истины.

Я чувствую всю трудность задачи, которую беру на себя, заявляя желание принять участие не в решении, – это слишком много, – а хотя бы только в выяснении великого вопроса о свободе печати и в установлении правильного взгляда на этот особый, и только в последнее время получивший такое значение, вид свободы человеческой. Кроме искреннего сознания важности и трудности удовлетворительного разъяснения взятого мною предмета, меня ставит по отношению к нему в особенное положение и мое звание. Я служитель церкви, а служители церкви многими из наших современных ученых почитаются людьми наименее способными сказать честное и беспристрастное слово о свободе печати. Почему так думают о нас? Потому, что в Европе так смотрят на римско-католическое духовенство. Там имеют на это основания, а для наших ученых довольно готового мнения. Чтобы изучить свою церковь и понять существенные черты, отличающие ее от римско-католического исповедания, для этого нужно много труда и самостоятельности в суждениях, а мы этого не любим.

Но, не вдаваясь в разбор этих, – скажем, – недоразумений, ставим вопрос прямо: могут ли, и должны ли служители Православной Церкви от ее имени подать свой голос в решении столь великого вопроса, как вопрос о свободе печати? Отвечаем: и могут, и должны это делать с уверенностью, что скажут истину, если только слово их будет верно учению и духу Православной Церкви.

Представим основания, на которых утверждается наша уверенность.

а) К разъяснению и решению такого отвлеченного и глубокого вопроса, каков вопрос о свободе человеческой вообще, и во всех ее частных проявлениях, ни наука, ни правительства не имеют такого обилия средств, каким обладает Православная Церковь. Нет отрасли знания, имеющего хотя в общих началах рациональный характер (кроме чистой математики, химии, механики и других им подобных естественных наук); нет отрасли частной, общественной и государственной жизни, куда бы не проникал взор Церкви. Всюду, где является и действует человек, во все изгибы и разветвления его души и жизни, как в телесный организм, можно ввести, говоря современным языком, анатомический нож, или, по выражению Апостола Павла, обоюдоострый меч слова Божия (Евр. 4, 12), и открыть им всякое уклонение от нормы и закона жизни, всякое болезненное искривление и искажение. К этой области тонких исследований, куда по преимуществу должен быть направляем анализ разума, руководимого учением Церкви, принадлежит великий и до крайности сложный вопрос о свободе человеческой. Наука, точнее -психология изучает свободу с помощью человеческого самосознания и наблюдения за проявлениями ее в деятельности; государственная власть стережет и ограничивает ненормальные ее проявления, или поощряет правильные и благотворные ее движения; но ни наука, ни власть не в силах определить истинные свойства свободы, точно, указать ее настоящее направление и поставить ей должные границы. Это может сделать только Церковь, которая одна из Божественного Откровения знает норму истинного человека наперед, когда она еще и не проявлялась во всей полноте в действительной жизни нашей, и потому не доступна наблюдениям; знает не только человеком сознаваемые, но и по чувству потребности искомые его сознанием законы и правила деятельности; знает и истинный идеал его совершенства, полный и чистый, какого человек сам себе силою собственных исследований создать не мог, идеал не мечтательный, а доступный для постепенного воплощения в жизни во всякую минуту, и следовательно, оправдываемый опытом. Обладая такими средствами для верного определения человеческой свободы вообще, мы имеем полную возможность, под руководством Церкви, определить и истинное понятие, и смысл, и значение свободы слова и печати.

б) Но не имеет ли и православное духовенство, как и римско-католическое, каких-либо особых причин не сообщать мирянам вполне учение Христово о свободе? Никаких не имеет.

Святая церковь есть истинная проповедница и хранительница свободы ею же, по слову Ап. Павла, Христос нас свободи (Галат. 5, 1), свободы, о которой Сам Господь сказал: аще Сын вы свободам, воистину свободна будете (Иоан. 8, 36), уразумеете истину, и истина свободам вы (Иоан. 8, 32). От Церкви все человечество узнало самую возможность приобрести и узаконить такие высокие человеческие права, как свобода мысли, свобода совести, свобода исповеданий, свобода слова и свобода от рабства, но до сих пор, как видно из опыта, человечество не только не в силах надлежащим образом осуществить в своей жизни все эти виды свободы, но и вполне усвоить себе истинные понятия о них. Следовательно, все это, как ныне говорят, открытые вопросы. Заметьте, не сказано: истина освободила, а „истина освободит вас“, т. е. только по мере успехов ваших в познании Христовой истины вы поймете освобождение человека этою истиною, и самые качества свободы, даруемой истиною. Следовательно, мы напрасно будем осуждать наших предшественников, отшедших уже на суд Божий, и упрекать современников за неполное разумение высочайшего учения Христова о свободе, которую Апостол в высшем проявлении называет свободою славы чад Божиих (Рим. 8, 21). Чего в изъяснении учения Христова не сделали до нас, то обязаны делать мы, по мере сил наших; а после нас будут делать наши потомки. Библия нам открыта; Отцами Церкви в пример нам, сколько нужно было для их времени, она истолкована: свидетельства истории пред нами; современное просвещение развивает наши умственные силы – лучше, сообщает нам средства к приобретению познаний всякого рода – больше, чем было это прежде; необъятная и неисчерпаемая истина Христова достаточна к озарению людей всех веков и всякого развития, лишь бы они до нее возвышались, – за кем же дело? За нами. Все мы сами должны, по слову Ап. Иакова, „вникать в совершенный закон свободы“(Иаков. 1, 25). Притом всем нам, членам церкви, – и руководящим и руководимым, и ныне, как было в древней Церкви, не отказывается в благодатных дарах знания и мудрости (1 Корин. 12, 8) для уразумения божественной истины и применения ее к решению трудных вопросов времени. По этому, судите, кто же от вас в Православной Церкви может скрыть истину? Кто может связать вашу мысль, вашу ревность и ваши таланты? Кто может скрыть от вас и свободу, которою освободил вас Христос? Уразумевайте ее, как самую истину. Из всего этого вы видите, что Православная Церковь не только может, но и желает сообщить всему миру учение о христианской свободе вообще, а, следовательно, и о христианской свободе слова устного, письменного и печатного.

в) Православное духовенство не исполнит прямого своего долга, если будет уклоняться от участия в обсуждении великого вопроса о свободе печати. Печать есть могущественнейшее орудие для возбуждения и направления умственной и нравственной жизни человечества, но вместе и орудие страшное. Все мы во всей совокупности великого русского народа (за исключением старообрядцев и сектантов) составляем отечественную Православную Церковь. И пишущие и читающие члены этой Церкви должны составлять предмет наших забот и нашего духовного попечения. Слово Божие называет нас стражами дома Израилева (Иезек. 3, 17). Послушают ли нас чада Церкви, когда мы ее именем будем остерегать их от угрожающих им опасностей, или не послушают, – это в воле их и в воле Божией, – но говорить мы должны. Молчание в подобных обстоятельствах вменяется нам в преступление. А опасности, угрожающие Церкви, велики. Печать, и по преимуществу светская, журнальная и газетная овладела ныне вниманием всех читающих соотечественников, и способных оценивать ее достоинства, и неспособных, и имеющих свои убеждения, и не имеющих, и твердых в учении веры и нравственности христианской, и колеблющихся. Легкое чтение отучило наше общество от труда чтения книг христианских, и вообще серьезных. Духовные журналы читаются только людьми, любящими этот род чтения, следовательно, такими, о которых нам и заботиться нечего; но большинство людей просвещенных не знает их даже и по имени. Между тем, светская печать ежедневно, так сказать, высыпает на головы русского народа необъятную массу разнообразных мыслей, сведений и впечатлений. Если мы представим, сколько поглощается ежедневно из журналов и газет нашим народом мыслей и впечатлений разнородных, противоречивых, совершенно ложных, двусмысленных, соблазнительных, и прямо безнравственных: то легко понять, какой хаос должен происходить и постепенно усиливаться в умах и сердцах наших православных соотечественников. Если для преуспеяния Церкви требуется единение веры (Еф. 4. 3, 11), если для блага государства необходимо единомыслие и единодушие народа – всякое царство раздельшеся на ся запустеет, – сказал Господь (Мат. 12, 25): то легко понять, какие опасности угрожают и нашей Церкви, и нашему отечеству от этого умственного растления и нравственного разложения, угрожающего нашему народу. Если при этом вспомним о неподготовленности нашего простого народа к такому разнообразному чтению, какое постоянно ему предлагается, если вспомним, как легко у этих миллионов простых душ похитить семена веры и насеять в них всякого рода плевелы: то действительно становится страшно за наше будущее.

Но приступим к делу.

Что такое печать? Она есть, как и письменность, механическое орудие, средство для сохранения и распространения слова. Следовательно, о свободе печати нечего и говорить без определения свободы слова. Что такое слово? Средство выражения и сообщения мысли и чувства. Следовательно, и о свободе слова нельзя сказать ничего основательного без определения свободы мысли и чувства. Что такое мысль и чувство? Это две из главнейших отраслей и сил нашей духовной жизни, движущие волю и затем всего человека. Итак, и о свободе мысли и чувства (где вмещается и совесть) можно говорить только по определении общего закона об употреблении всех сил человеческих, или свободе человека вообще. Только тогда, когда человек знает, что он волен, или нравственно развязан делать, он может позволить себе то или другое думать и говорить. Только таким путем нисхождения от общего к частному мы можем с последовательностью делать выводы и заключения относительно той отрасли человеческой деятельности, которая называется свободою печатного слова.

Что же такое человеческая свобода? Свобода есть способность разумного духа определять и направлять себя к деятельности, согласно с тем идеалом совершенства и счастья, который он в себе носит.

Это величайшее преимущество человека над всем земным миром живых существ. Материалисты пытаются отнять у человека это преимущество, стараясь объяснить все его действия невольным подчинением их механическим движениям и отправлениям тела (теория рефлексов головного мозга), но это им не удается даже в той тесной сфере исследований, какую составляет одна чувственная природа человека; тем более их попытки бессильны, когда переходят в сферу высшей человеческой деятельности, называемой духовною. Животное движется к деятельности нудящим ощущением физической потребности, и останавливается по удовлетворении потребности; оно общего взгляда на свою жизнь, понятия об усовершенствовании себя не имеет, и опытов этого свободного движения к совершенству во всем царстве животных из века в век мы не видим; а таких заведений, где бы воспитывались обезьяны (от которых материалисты производят людей) и из курса в курс заметно переходили в род человеческий, доселе еще не найдено.

Если свобода человеческая не есть произведение физических потребностей, то она не может быть и следствием одних разнообразных явлений или движений, непрестанно возникающих в душе, по силе ее самодеятельности, или под влиянием впечатлений внешнего мира. Мы чувствуем какая непрерывная работа происходит в нашей душе, – наяву и во сне; какая непрестанная смена представлений, помыслов, мечтаний и воспоминаний, и однако же мы не движемся к деятельности под влиянием всякого подобного душевного явления. Так движутся дети первого возраста, но никто не считает их совершенными людьми. Но в духе человека возрастного и вполне сложившегося стоит некто в качестве наблюдателя, стережет душевные движения, определяет их относительное достоинство, сортирует их, одни подавляет, другие поддерживает и развивает, соединяет в понятия, предположения, планы, и по окончательном обсуждении их (скором, или медленном, судя по их качеству и своему навыку), и не иначе как по определении того блага, или пользы, каких от них ожидает, пускает их в ход движением воли, сначала внутри себя в качестве решимости, потом вне, в слове и в деле. Внутренний страж и наблюдатель духовной нашей деятельности есть самосознание, распорядитель –разум, руководимый совестью, двигатель – свободная воля. С потерей самосознания наша деятельность теряет нормальный характер, отличающий деятельность собственно человеческую и вменяемость нам наших действий прекращается, как у больного горячкою, или умалишенного; при отсутствии здравых суждений ума, наша деятельность теряет целесообразность; а при отупении совести – и нравственное приличие. Но так как душей всей нашей деятельности служит цель ее, или ожидаемое благо, то оно и сообщает ей все свои свойства и всю, так сказать, свою окраску; и потому ложное понимание нашего высшего блага, или выбор блага, несогласного с нашею природою, лишает всю нашу деятельность истинно человеческого достоинства. Окончательным последствием всех этих утрат – ясного самосознания, здравого разума, чуткой и бодрой совести, полного понимания нашего истинного блага – является и потеря истинной свободы, так как человек внутренне связан своими немощами, давлением сторонних впечатлений, потерею внутреннего зрения и самообладания, как слепой, как больной, как узник. Называя все эти недостатки наши грехом, или последствиями греха, Господь и говорит: „всяк творяй грех, раб есть греха“(Иоанн. 8, 34).

Но не вводя еще в наше исследование христианского понятия о грехе, а оставаясь только на почве философского, или психологического анализа, мы уже видим, что наша свобода не может быть для каждого из нас личным произволом, и для всех вообще необузданным своеволием. Во-первых, мы чувствуем, что за всякое принимаемое нами решение, или начинаемое дело мы ответственны пред самими собою: это видно из того, что во многих наших поступках мы себя обвиняем в легкомыслии, или неосмотрительности; многого сделанного нами впоследствии стыдимся, о многом жалеем, и во многом раскаиваемся, видя не благие, а вредные плоды от нашего дела. Во-вторых, мы ответственны за наши действия пред ближним, пред обществом. Наша жизнь должна идти в гармонии с другими, согласоваться со взглядами, понятиями и целями других (когда мы не чувствуем решительного превосходства наших воззрений, убеждений, что бывает не часто); иначе, действуя во всем наперекор всем, мы произведем в общественной жизни смятение и беспорядок. Вот естественная узда для нашего своеволия: обязанности по отношению к самим себе и к обществу. От этого обращения свободы в произвол и своеволие Апостол Петр остерегает христиан, убеждая их, чтобы они действовали „как свободные», а не как „употребляющие свободу для прикрытия зла“(1Петр. 2, 16).

Но для христиан понятно, что мы никогда не выйдем из темного лабиринта нашей внутренней жизни на свет и свободу без помощи Богооткровенного учения о грехе и благодатных средствах избавления от него: аще Сын вы свободит, воистину свободни будете. Склонность нашего ума к заблуждениям, тупость и шаткость совести, открывающие путь к преступлениям, беспорядочные движения воли под влиянием страстей, все это философы не раз пытались объяснить неразвитостью человечества в разные эпохи его жизни, или недостатками, которые должны по времени, при образовании, исправиться и восполниться. Того же надеется достигнуть в будущем и современное учение о прогрессе, который должен идти сам собою, давая человечеству простор развиваться из самого себя и достигать в будущем желаемого совершенства и счастья. Но все подобные теории разбиваются в прах об один несомненный факт действительной жизни, именно, что поколения людей сменяются, что ни природные способности, ни познания, ни добродетели у нас не наследственны, и не могут расти, как капиталы, оставляемые предками. Правда, познания и книги умножаются и совершенствуются, но они накопляются в библиотеках, а каждому живому человеку, рождающемуся вновь, непременно приходится в знании и жизни все начинать сначала. Но так как каждый век, или эпоха имеют свое направление, свой господствующий дух времени, а с ними новые воззрения и склонности и, непременно, новые заблуждения и пороки: то вновь нарождающиеся поколения и становятся их жертвами (какими, без сомнения, будут наши дети и внуки), и обрекаются на болезненный труд искания новых путей к истине и благополучию. Так из века в век человечество делает круги и повороты в области знания и жизни, в большинстве своем не справляясь с библиотеками, а большею частью отвергая старые истины ради новых заблуждений. Не убеждается в этом только тот, для кого не имеют значения свидетельства истории. Поэтому, для христианина, при мысли об этом безотрадном положении человечества, есть величайшее утешение в благовестии Евангелия, что Господь Иисус Христос есть свет, иже просвещает (именно) всякого человека, грядущего в мир (Иоан. 1, 9), и тем дает возможность каждому поколению хранить прямой путь знания и жизни, и передавать другим в наследство указания и опыты безопасного прохождения по этому пути к вечной жизни, или нескончаемому усовершенствованию.

Что же собственно производит грех в душе и жизни нашей по отношению к нашей свободе? То раздвоение, или разделение, которое составляло необъяснимую тайну для философов всех времен, доколе не объяснило его Откровение. Слово Божие указало два различных течения в нашей жизни и два влияния на нашу волю, одно движущее к добру, другое – к злу. С какою скорбью изображает нам это бедственное положение человека Св. Апостол Павел! „Я нахожу, говорит он, закон, что когда хочу делать добро, прилежит мне зло. Ибо по внутреннему человеку нахожу удовольствие в Законе Божием: но в членах моих вижу иной закон, противоборствующий закону ума моего и делающий меня пленником закона греховного, находящегося в членах моих (т. е. в моей испорченной прирожденным грехом природе). Бедный я человек!“ И Сам Господь благоволил изъяснить нам, что этот дым – застилающий наше сознание, этот смрад удручающий нашу совесть, идут постоянно из глубины нашего развращенного сердца: „из сердца исходят злые помыслы, убийства, прелюбодеяния, любодеяния, кражи, лжесвидетельства, хуления» (Матф. 15, 19), т. е. все грехи, противоположные нравственному закону Божию. Эти богооткровенные истины так ясны для ума непредубежденного, для совести трезвой, для сердца неокончательно развращенного, что никакие философские хитросплетения не в состоянии отнять их у лучшей части мира христианского.

В этом именно прирожденном зле, умножаемом нашими произвольными грехами, воля наша встречает постоянные препятствия во всех наших движениях к достижению высшего нашего блага, согласно с идеалом, который мы в себе носим, как мы сказали в определении свободы, так что и самое определение ее нам приходится дополнить весьма существенною и необходимою чертою, именно, что она есть способность разумного духа не только стремиться к достижению желаемого им блага, но и бороться с препятствиями, какие встречаются ему на пути к совершенству и счастью.

Думаем, что нам нет надобности объяснять, что самый высший и чистейший идеал нашего совершенства мы можем находить единственно в чертах учения Христова, какими изображается в них истинный человек, и в природе Самого Господа, а идеал счастья – в том Царствии Божием, которое внутри нас (Лук. 17. 21) и состоит в мире и радости о Дусе Святе (Рим. 14. 17) и в обетованиях вечной жизни. Все идеалы, изображаемые философами или ложными религиями отличаются односторонностью, а идеал современных материалистов грубою чувственностью, а у крайних из них необыкновенною грязью и скотоподобием. Последний указан еще в ветхозаветном писании в двух смыслах: в смысле верований, или чаяний и в смысле практического осуществления идеала в жизни. В первом отношении Псалмопевец об израильтянах, поклонившихся в пустыне золотому тельцу, говорит: сделали тельца у Хорива и поклонились истукану и променяли славу свою (искомое совершенство) на изображение вола, ядущаго траву“ (Пс. 105, 20); а в смысле нравственного упадка человека согласно с низкопоставленным идеалом, Псалмопевец говорит о нем: приложися скотом несмысленным и уподобися им (Пс. 48, 13).

Итак, свобода в истинном смысле, установленном христианством, есть стремление к нравственному совершенству, с устранением препятствий, заграждающих к нему путь, короче: стремление к добру и борьба со злом. Откровение указало нам эту борьбу не только в самом первоисточнике, в глубине духа, в помышлениях, влечениях сердца, влияющих даже на едва ощутимые движения воли, но оно вывело ее, так сказать, и наружу, в жизнь и представляет ее, в яркой картине еще в книгах Моисеевых. Изложивши во Второзаконии все заповеди Божии и произнесши благословения, ожидающие исполнителей их, и проклятия, угрожающие нарушителям, Моисей говорил Израилю: „в свидетели пред вами призываю сегодня небо и землю: жизнь и смерть предложил я тебе, благословение и проклятие. Избери жизнь, дабы жил ты и потомство твое (Второз. 30, 19). И в Новом Завете Апостол Павел это начало нашей свободной деятельности выражает в кратком, но ясном правиле: „не будь побежден злом, но побеждай зло добром» (Рим. 12, 21). Первообраз этой истинно человеческой свободы указан нам во Христе еще пророками. Исаия говорит о Младенце Еммануиле, имеющем родиться от Девы: „Он будет питаться молоком и медом, доколе не будет разуметь отвергать худое, и избирать доброе» (Ис. 7, 15), т. е. по переходе от детской невинности к сознательной деятельности, Он тотчас отвергнет все худое и изберет доброе.

Из этих общих понятий о свободе человека нам не трудно уже вывести точное определение свободы мысли. В рациональном смысле заблуждения ума, и в нравственном – нечистые представления воображения, стесняющие и застилающие нашу мысль, христианские писатели сравнивают с сетями, распростираемыми пред вольною птицею, и с силками поставленными для ее ног. Не угадай она опасности, – запуталась, или совсем увязла; увидела опасность, или успела вырваться из нее, – с радостным криком, на свободных крыльях, она летит к облакам. Вот образное представление мысли нашей в виду опасности заблуждений. Для избежания этой опасности Божественное Откровение дало нам свет, т. е. совокупность положительных истин богопознания и жизни, которые, отличаясь, с одной стороны, таинственностью, с другой – необычайной, так сказать, естественностью и близостью к нашей природе, приемлемые первоначально на веру, сообщают нам цельное миросозерцание, в котором мы чувствуем, сознаем и озираем себя, как днем. Получивши это озарение, поняв, откуда идет свет, ощутив на себе его благотворность, мы знаем ему цену, и дорожим им, и этим опытным убеждением сердца (сердцем веруется в правду) (Рим. 10, 10) охраняемся от опасности принять на ту же веру учения чуждые нашим воззрениям. Но Господь, даровав нам голубиную простоту веры, дал и заповедь для борьбы со змием искусителем – учиться змииной мудрости путем знания. В этом смысле Господь представляет нам Самого Себя на испытание: испытайте писаний... и та суть свидетельствующая о Мне (Иоан. 5, 39). Для приобретения познаний о Нем, а с ними и разумного убеждения, Он Сам истолковал апостолам, не ведавшим писания, но уже любившим Его, все свидетельства о Нем Ветхого Завета: начен от Моисея и от всех пророк, сказаше има от всех писаний, яже о Нем (Лук. 24, 27). А Апостолы для христиан, освобожденных „от стражи закона ветхозаветного как детоводителя ко Христу» (Гал. 3, 23, 24) растворили уже двери и в мир науки, дав одно предостережение: вся искушающе добрая держите (1Сол. 5, 21). Потому наши великие отцы Церкви не боялись изучать философов, любили их, как искателей истины и пользовались их трудами для изъяснения истин христианства.

Таким образом церковь открыла нам свободу мысли во всю широту человеческого знания. Скажем даже больше: эта свобода вменена нам в обязанность, т. е. для того собственно и дарована нам богооткровенная истина, чтобы мы на ней основывали, при ее свете устрояли и свое научное просвещение и благосостояние как частное, так и общественное.

Но те же Св. отцы, в предостережение от увлечения ложными учениями, старались сердца испытателей мудрости, особенно юных, силою привязанности держать близ Единого Учителя – Христа в Церкви Божией. Будь, как Ноева голубица, говорили они, полетай над морем мира, но возвращайся в ковчег; если найдешь масличную ветвь, неси ее с собою, но не оставайся там, пока земля обсохнет, т. е. пока по известному предмету не уяснятся ложные взгляды и не рассеются заблуждения. А свободу движения христианской мысли в высшем, духовном смысле, так сказать, в высоту и глубину знания мы ни определить, ни уследить не можем. Я разумею ту созерцательную деятельность ума, которою путем богомыслия, молитвы и очищения сердца приобретается постижение тайн Царствия Божии, или прозрение в мир духовный и глубину сердец человеческих, что составляет собственно предмет учений аскетических, не относящихся к нашему исследованию. Нам понятнее – тот смелый, но верный полет мысли, когда светлый ум от начал учения веры возносится выше буквы писания и обрядовых постановлений закона к выводам и заключениям, поражающим в известное время своею силою большинство самих учителей и толкователей закона. В последнем значении мы видим свободу мысли в Соломоне, когда он вопреки строгим предписаниям ветхо-заветного закона, запрещавшим общение с язычниками, торжественно исповедал тайну призвания всего человечества к вере во Христа, моля Бога при освящении построенного им храма: „если и иноплеменник, который не от Твоего народа, Израиля, приидет из земли далекой, ради Имени Твоего, услышь с неба, с места обитания Твоего, и сделай все, о чем будет взывать к Тебе иноплеменник, чтобы все народы земли знали Имя Твое» (3Цар. 18, 41, 43). Подобная свобода мысли доступна и простым верующим душам, руководимым чувством истины. Так жена кровоточивая, по роду своей болезни не имевшая по закону обрядовому права прикасаться и к простому человеку, тайно приближается к Великому Чудотворцу Иисусу, думая в глубине сердца: „если хотя к одежде Его прикоснусь, то исцелюсь» (Мар. 5, 28). Так жена Хананейская, молившая Господа об исцелении своей бесноватой дочери, не взирая на строгие внушения Господа, что она чужда Ему, как нечистая язычница, что она не имеет части в Его дарах наравне с чадами Израиля, – верить не хотела, чтобы у Него и для нее не нашлось крупицы милости, – и получила желаемое (Мат. 15, 27). Вот свобода мысли.

Теперь перейдем к изложению христианского учения собственно о свободе слова. Слово есть самый полный и самый выразительный способ обнаружения нашей внутренней жизни, или сообщения другим наших мыслей, ощущений и желаний. Чрез него от нас на других и от других на нас переходит наибольшая часть влияний добрых и худых, располагающих нас к деятельности. А так как все мы любим говорить (а ныне крайне размножились и охотники писать), и так как по свидетельству опыта мы говорим много лишнего и всегда склонны сказать по своей испорченности больше пустого, чем дельного, больше худого, чем хорошего: то извержению зла из наших душ посредством слова так же надобно полагать пределы, как и всякому своеволию Вообще. Это должен делать каждый из нас с своей стороны, и того же в праве требовать и от других. Для каждого из нас в высшей степени обязательны относительно этого предмета наставления слова Божия, и особенно слова Самого Господа: „сказываю вам, что за всякое праздное слово, какое скажут люди, дадут они ответ в день суда» (Мат. 12, 36); что же касается других, то нам дано право от Апостолов пустословам и лжецам „заграждать уста“ (Тит. 1, 11), кому – убеждением, кому – обличением, а кому – и властью; иначе зло, кроющееся в сердцах человеческих, ринется наружу страшным потоком и затопит весь нравственный человеческий мир. А на своевольные и необузданные уста произнесен суд Божий еще Давидом, и в словах, как будто сказанных о людях нашего времени: „истребит Господь все уста льстивые, язык велеречивый тех, которые говорят: языком нашим пересилим, уста наши с нами: кто нам господин?» (Пс. П. 4, 5).

Итак, свобода слова, так же как и всех действий человеческих вообще должна состоять в направлении нашей жизни всеми средствами, какими обладает слово, к совершенству и счастью и в борьбе со всеми препятствиями, какие мы встречаем на пути к цели. Характер этой борьбы слово Божие изображает в чертах особенно выразительных. Нравственное развращение человечества представляется в нем в виде разложения и гниения органического тела. Всякое слово, усиливающее развращение, называется гнилым: „никакое гнилое слово, говорит Ап. Павел, да не исходит из уст ваших“ (Еф. 4, 29); усилившиеся лжеучения называются у того же Апостола гангреною, или болезнью, называемою раком, которая, распространяясь в теле, неотразимо разрушает жизнь его (2Тим. 2, 17). Напротив, проповедники истины и самая истина называются солью, которая имеет свойство предохранять тела от гниения. Апостолам, призванным к просвещению всего мира истиною, Господь сказал: „вы соль земли; если же соль потеряет силу (выветрится), чем сделаешь ее соленою?» (Мат. 5. 13), „Имейте в себе соль и мир имейте» (Мар. 9, 50). То же и сами Апостолы внушали верующим: „слово ваше да будет всегда с благодатью приправлено солью, дабы вы знали, как отвечать каждому» (Кол. 4, 6), т. е. слово должно быть правдиво, растворяемо любовью и разумно применяемо к состоянию тех, с кем говорите. Отсюда видно, что как в мире физическом, где больше здоровых элементов, там больше обеспечивается процветание жизни; а где больше гнили, там ближе смерть; так и в мире нравственном; где обеспечены здравомыслие и законность, там естественно ждать преуспеяния народов и царств, а где разносится без надзора всякая гниль лжеучений и распространяются заразительные миазмы страстей и пороков, там разложение обществ неизбежно, и беда близка. Как же после этого можно называть либеральными, т. е. обеспечивающими свободу слова, те воззрения, которые уступают право всякому без разбора износить и изрыгать в среду общества всю гниль, которою переполняются растленные умы и развращенные сердца?

От таких односторонних, – чтобы не сказать более, – воззрений на свободу слова, как Отрадно обратиться к истинному учению о ней слова Божия и Церкви! Какой завет получили Апостолы от Иисуса Христа, пославшего их на проповедь Евангелия Царствия Божия? Безбоязненно проповедовать его пред всем миром, пред царями и владыками. Что встретили они при первых опытах этой проповеди по вознесении Господа от властей иудейских? Повеление молчать об имени Иисуса, сопровождаемое побоями (Дея. 5, 28, 40). Что встретили они в мире языческом? Гонения, истязания и все роды смерти. Ничто, однако, и нигде не остановило их от проповеди. И вот Ап. Павел, когда Евангелие распространилось уже в трех частях света, находясь в темнице, с торжеством победы, пишет ученику своему Тимофею: „за благовествование я страдаю даже до уз, как злодей, но для слова Божия нет уз“ (2Тим. 2, 9). Вот свобода слова! Итак, она состоит в совершенном пониманий истины, в убеждении, что она сильна силою Божиею, в бесстрашном возвещении ее пред всем миром в виду насмешек, порицания, глумления, преследований, истязаний и опасности смерти. Господь обещал Апостолам, что в минуты опасности от врагов истины дано будет им что говорить, так как за них будет говорить сам Дух Святый (Мар. 13, 11); а Ап. Павел поясняет: „где Дух Господень, там свобода“ (2Кор. 3,17). История христианства полна свидетельствами об этом свободном проповедании истины людьми высокого духа, непреклонной воли и несокрушимых убеждений. Прекрасный пример этой свободы слова мы находим в Евангельском повествовании об исцелении Господом слепорожденного. Это был простой нищий. Синедрион, встревоженный слухом о новом чуде, совершенном Иисусом, призвал прозревшего слепца к допросу. Озлобленные фарисеи заставляют его неоднократно повторять рассказ об обстоятельствах его исцеления, – он выражает удивление их недоверию. Его принуждают назвать благодетеля его грешником; он отвечает: „грешник ли Он, я не знаю; одно знаю, что я был слеп, а теперь вижу». На повторяемые фарисеями вопросы: „что Он сделал с тобою?» Он отвечает: „что еще хотите слышать? Или вы хотите сделаться Его учениками?"- Но когда фарисеи с укоризною сказали ему: „ты ученик Его, а мы Моисеевы ученики. Мы знаем, что с Моисеем говорил Бог, сего же не знаем, откуда Он,"- с каким светлым настроением духа, с каким бесстрашием он отвечал судьям готовым отлучить его от Церкви: „Это и удивительно, что вы не знаете, откуда Он, а Он отверз мне очи».

Нам остается рассмотреть печать, как средство распространения сочинений независимо от содержания печатаемого. Мы назвали ее орудием могущественнейшим, но вместе и страшным. Это верно. Когда было изобретено книгопечатание, в ученом мире не было пределов радости о том, что найден способ распространения сочинений, заменяющий переписку их, – трудную, медленную и дорого стоящую. Ныне приходится поумерить эту радость. Печать оказывается орудием обоюдоострым, которым можно резать, но о которое можно и обрезаться. Мы замечаем в ней три свойства, оправдывающие сказанное нами мнение: а) необычайную быстроту распространения сочинений, б) широту и глубину пространства, которое она в состоянии захватить и в) увековечение того, что печатается.

Первое из этих свойств книгопечатания было бы истинным благом для человечества, если бы печать разносила только истину и добро, но этого, к сожалению, не оказывается на деле. Замечаем противное: необычайно быстрая смена воззрений и мнений, выходящих из современного мыслящего мира не дает читающим массам опомниться, разобраться с мыслями и впечатлениями, и установиться в принятом, хотя бы и добром направлении. Что же касается до учений положительно – ложных и вредных, то в быстроте распространения их посредством печати может соперничать с нею разве только чума, разносимая ветром. Это доказывается всего яснее необыкновенно быстрым распространением в последнее время материализма и социализма.

Объем влияния, занимаемый современною печатью, необозрим. Разнообразием и крайним удешевлением изданий, она овладевает умами людей всех наций, состояний и возрастов. Ни невинная юность, ни подрастающие дети, ни простые поселяне, ни рабочие люди, – никто не защищен от ее разрушающего влияния, когда она принимает ложное направление. А результаты современного ее влияния на юные поколения и народные массы мало доставляют нам утешения; это чувствуют все и всюду.

Сожаление о легкости, с какою печать увековечивает многие недостойные обнародованые издания, навеяно нам сравнением ее с древним способом распространения книг посредством переписки. Мы знаем, что в древности в разные века много ходило по рукам всяких сочинений, но те, которые здравым смыслом и нравственным чувством народов признаваемы были недостойными перейти в потомство, не были удостаиваемы и тяжелого труда переписки; от того из глубины древности достигли до нас только произведения лучших умов, а вся бездарность и безнравственность потонули в реке забвения. Не то с печатью: ныне все печатается, и хотя многое из печатаемого употребляется на обертки (иногда и без различения худого от доброго), но многое из печатного зла, от которого страдаем мы ныне, перейдет и в потомство не в честь и добрую память нашему веку. Что же, скажут нам, не хотите ли вы уничтожения печати и возвращения первобытного способа переписки? – Нет; мы только желаем указать, что со всяким изобретением человеческим надо обращаться осторожно; что безусловного совершенства мы произвести не можем; что всякое наше дело есть смешение добра и зла. Но уменьшение во всяком деле до последней возможности количества зла, и увеличение добра, – вот что должно быть предметом нашей постоянной заботы и всевозможных усилий.

В следующем чтении мы намереваемся показать отношения различных направлений современной печати к христианскому учению об истинной свободе слова.

II.

В первом нашем чтении посредством психологического анализа, под руководством учения Церкви, мы, сколько могли, установили следующие положения:

а) Свобода человеческая вообще есть способность разумного духа определять и направлять себя к деятельности согласно с тем идеалом счастья и совершенства, который он в себе носит, и бороться с препятствиями, встречающимися на этом пути к совершенству и счастью.

б) Свобода человеческая в христианском смысле есть способность члена Церкви Христовой определять и направлять себя к деятельности согласно с идеалом человеческого совершенства, указанным в слове Божием и примере Христа Спасителя, и с помощью благодати Божией бороться с грехом и его служителями для достижения внутреннего мира, земного благосостояния и вечного блаженства.

в) Христианская свобода мысли есть право и способность ума просвещаемого учением Христовым углубляться в тайны мира духовного и возвышаться к познанию Божественной истины под руководством Отцов Церкви, с строгою верностью началам и духу Божественного Откровения, разумно пользуясь наукою человеческою и отрывая всякие заблуждения ума.

г) Свобода слова в христианском смысле есть ревность и безбоязненное проповедание и исповедание истины с убеждением в ее силе и с готовностью на все опасности и гонения со стороны решительных врагов ее, или со стороны сильных земли, имеющих против нее свои предубеждения, или неверные взгляды, и склонных оскорбляться противоречием защитников истины. А своеволие в области слова распространителей ложных и безнравственных учений есть явление в христианском мире ему чуждое и враждебное.

д) Истинная свобода печати есть могущественное средство для распространения здравых и благотворных понятий и нравственных начал на благо человечества, а завладение этим орудием просвещения со стороны людей без основательных познаний, без здравых воззрений и нравственных начал есть духовное насилие столь же бедственное для Церкви, как для человеческих обществ.

Имея в виду эти положения сделаем краткое обозрение главнейших родов современной литературы.

1) На первом плане для нас, конечно, должны стоять сочинения религиозного характера. По духу Православной Церкви на этом поприще должны подвизаться прежде всего служители Церкви, как призванные проповедники Христовой истины, но Церковь наша признавала всегда и за мирянами право писать на пользу верующих всякого рода духовные сочинения, и те века, когда миряне с любовью и ревностью посвящали свои таланты и труды на пользу Церкви, почитаются цветущими временами духовного просвещения. Благодарение Богу, наша духовная литература с возникновением высших духовных училищ, т. е. с конца прошедшего и во все текущее столетие обогатилась многими превосходными творениями пастырей Церкви. Но нельзя сказать, чтобы их было достаточно для просвещения нашего многомиллионного народа, в большинстве своем в учении веры темного, порабощенного суевериям, легко попадающего в руки сектантов и расколо-учителей: жатва многа, делателей же мало. Умножение духовных сочинений во всех родах в виде упрощенном, к понятиям народа приближенном, и в изданиях удешевленных, – весьма желательно. Это и идет с, Божиею помощью, хотя и тихо при умножении периодических духовных изданий и отдельных сочинений. Но при обозрении нашей литературы, которое мы желаем сделать беспристрастным, мы поставляем своим долгом отметить три неблагоприятные особенности, прилипшие к писателям нашей духовной школы от направления века. Первая, – это появление в наших богословских сочинениях высшего разряда нового понятия: богословствующая мысль. Что это значит? По всей вероятности, под этим разумеется свободное изъяснение учения веры, нестесняемое доселе содержимыми условиями и формами символического и катехизического вероучения и обрядовыми постановлениями. Для меня это выражение звучит равносильно слову: мысль, блуждающая в области Богословия и склонная уклониться в лютеранскую свободу воззрений. Гораздо успокоительнее слово: православный мыслящий Богослов; это значит учитель веры, обеспеченный в движениях свободной мысли ясным сознанием оснований для своих воззрений; это живой человек, ответственный пред Церковью, а не бескачественная, что-то богословское обещающая мысль. Вторая особенность – немецкая критика происхождения первоисточников Православной веры и слишком свободное обращение с церковными преданиями. Такие ученые исследования мы почитаем бесцельными в нашей отечественной Церкви, и только доставляющими авторам их ученое самоудовлетворение. Мы находим справедливым напомнить им, если они в известных случаях даже будут и правы в своих суждениях, слова Ап. Павла: „берегитесь, чтобы сия свобода ваша не послужила соблазном для немощных “(1Кор. 8, 9). Третья особенность – это бесконечные толки духовных журналов об улучшении быта духовенства, толки бесплодные, только подрывающие доверие православного народа к духовной ревности его пастырей относительно исполнения своих обязанностей. Пора понять, что единственно верный источник обеспечения духовенства есть истинное просвещение, нравственное усовершенствование и возвышение внешнего благосостояния народа, которому оно служит.

Из писателей светского образования, посвящавших свои труды на пользу Церкви в текущем столетии мы не можем не вспомнить с особым чувством признательности покойных А. Н. Муравьева, А. С. Хомякова и Ю. Ф. Самарина. Не входя в разбор их сочинений, мы должны сказать, что это были люди тщательно изучавшие Православную Церковь, сознававшие Ее решительное превосходство пред иными христианскими исповеданиями и потребность в ее постоянном и крепком влиянии на благоустроение нашей общественной жизни, и ,наконец, относившиеся к Ней с горячею любовью и благоговением. Присоединив к ним несколько имен почтенных писателей еще живых, о которых следовательно говорить прямо неудобно, мы должны затем об остальной массе литераторов, в разных отношениях касающихся Церкви, сказать откровенно: лучше бы их не было. Дух современного либерализма развязал их языки и вместе с тем обнаружил, во-первых, печальную картину их глубокого невежества относительно учения и истории нашей Церкви, а во-вторых, их горделивые отношения к Ней с высоты их научного образования. Не имея даже правильного понятия о ней, а по примеру римско-католических писателей заключая всю Церковь в одном ее представительстве, т. е. духовенстве, они обрушились на последнее со всею затаенною ненавистью и пренебрежением к вере Христианской вообще и Церкви отечественной в особенности. Чего – чего не было писано о епископах, монашестве, о белом духовенстве во всех литературных формах, по-видимому с целью содействовать облагорожению нашего духовенства, но с истинным намерением уронить его в глазах православного народа. Мы не хотим писать апологии нашего духовенства, но нам представляется недостойным серьезных писателей этот прием в изображении церковной жизни с какой бы то ни было ее стороны. Как мировой деятель, она заслуживает более почтительного к ней внимания даже со стороны решительных врагов ее, тем более со стороны литераторов имущих, по выражению Ап. Павла, хотя только образ благочестия (2Тим. 3, 5). Нет недостатка со стороны современных светских писателей и в советах относительно церковного благоустройства, но в большинстве, это не те благожелательные, хотя и строгие, указания на отступления действительной жизни от церковных законов и уставов с целью восстановления силы последних, а решительные требования реформ, – но каких реформ? Одно отменить, другое облегчить, третье перестроить и все это по образцам западных исповеданий, или даже учреждений не религиозного характера. Как далеко простирается и как странно выражается иногда это требование реформ, можете судить по заметке одной газеты, следующего содержания: „пора пересмотреть Литургии Василия Великого и Иоанна Златоустого; уж очень они устарели». Чего же мы хотим? спросите вы. Чтобы запретили писать о Церкви и духовенстве? Нет; – запрет не церковное оружие против врагов истины. Мы желаем, чтобы читатели подобных сочинений сами знали и чтили свою Церковь, если они по символу еще веруют в Нее, тогда они будут знать и достойно оценивать писателей, с которыми имеют дело.

2) Второе место по своему значению и влиянию на направление просвещения и жизни должны занять сочинения философские. Родина философии – мир дохристианский. Это древняя, как ее называли, наука наук была до распространения в мире Божественного Откровения единственным утешением высоких умов, искавших истины, и источником познаний о высших причинах, целях и законах бытия. В ней мы видим гигантские усилия духа человеческого проникнуть в высший духовный мир, но вместе с тем и его немощь, доводившую лучших мыслителей до отчаяния от безуспешного искания совершенной истины, свободной от сомнений, возражений и противоречий. Эта безнадежность в познании истины, способной успокоить дух человеческий, и доказана опытно в течение веков появлением и непрестанною сменою философских направлений, систем, школ и толков разнообразных до бесконечности. Философия оставила христианскому миру двоякое наследство. Во-первых, множество второстепенных истин и добрых мыслей и самое искусство мышления с изъяснением законов его и приемов, но, во-вторых, вместе с этим, столь свойственную поврежденному человеку, гордость ума восстающего, по слову Апостола, против богооткровенной истины (2Кор. 10, 5). Христианство с самого появления своего встретило в философии сильного врага, и Отцы Церкви, изучая философию, побеждали ее тем, что обращали ее оружие против нее самой, изощряя его учением Христовой истины, сильной, по выражению Ап. Павла, „на разрушение твердынь» (2Кор. 10, 4). В последствии при возникновении христианского просвещения, философия, по свойственной ей самостоятельности, стала соблазном для христианских ученых, а после реформации, подавшей вследствие борьбы с злоупотреблениями римского духовенства, первый повод к освобождению ума из послушания вере (2Кор. 16, 5), возникли и те гибельные для христианского мира философские системы, которые представили смешение идей христианских с философскими. Эти системы первым элементом придали новейшей философии в глазах христианских мыслителей благовидность, а последним лишили их цельности христианского миросозерцания; таковы по преимуществу системы Шеллинга и Гегеля. С тех пор в мире христианском языческая гордость ума снова подняла голову, и возникла древняя борьба Христовой истины с человеческими заблуждениями на поприще знания, или науки. Результатом этой борьбы оказалось решительное отторжение многих ученых, имеющих притязания на имя философов, от церкви, а с другой стороны, усилия мыслителей, сохранивших цельность веры, дать пищу любознательным умам созданием так называемой христианской философии, которая, просвещая молодых людей основательными познаниями в учении христианском, вводила бы их с этим светом в самостоятельные философские исследования и критику философских систем. Она прекрасно привилась было у нас в начале нынешнего столетия в духовных академиях и сделала в воспитании юношества большие успехи трудами Сидонского, Голубинского, Скворцова, Карпова и других профессоров философии. То же направление одновременно, хотя не с такою строгостью держалось и в философских факультетах наших университетов. В сороковых годах нанесен был смертельный удар философии в нашем отечестве изгнанием ее из университетов и средних учебных заведений, в которых элементарное преподавание ее отлично приготовляло молодые умы к философскому мышлению. Мы убоялись последствий ложных философских воззрений, обнаружившихся в политических волнениях западной Европы и, утратив завещанный нам Отцами Церкви способ поражать ложную философию, при свете Откровения, ее собственным оружием, оказались бессильными в борьбе с самыми грубыми философскими учениями, и стали жертвою тех же самых политических волнений. Это бедствие, которого нельзя оплакать довольно.

В настоящее время у нас, собственно говоря, нет философии, как науки, исключая одни духовные академии. Университеты относительно философии большею частью заняты разъяснением последних слов, так называемой, европейской науки, т. е. позитивизма и материализма. Философского мышления в молодых поколениях нет и тени; их влекут все дальше по пути, так называемого, реального образования, которое, оставаясь одиноким, окончательно лишает юношей умственной силы, т. е. запаса отвлеченных познаний, столь нужных при господстве ложных философских учений, умения разграничивать и с точностью определять понятия, последовательно развивать свои мысли, делать правильно выводы и заключения, разоблачать софизмы и говорить собственным, и особенно русским языком. Результаты таких систем воспитания – у нас перед глазами.

Теперь вместо философии в обширном смысле мы видим у себя в печати наплыв эмпиризма, позитивизма, материализма, а в качестве политических систем, – социализма, принявшего дикий, разрушительный характер. Нам скажут: разве не видите, что появляются молодые философы иных направлений? Увы! не на радость, ответим мы. Шаткость мысли, неопределенность и туманность идей, а главное, то же смешение идей христианских с философскими, и в добавок еще стремление тайны христианского учения облекать в философские понятия и формулы, – вот характеристика направления наших новых философов рационалистов. Это продукт той же неподготовленности к философскому мышлению, о котором говорили мы выше.

Будем ждать спасения от правительственных реформ в деле народного образования и от лучшего развития молодых поколений. Теперь философская борьба не возможна. Материалисты ничего не знают больше своих теорий и опытов в области наук естественных; завлечь их в борьбу на философскую почву иного характера нет возможности; там для них лес непроходимый, да у них же есть и весьма удобное оружие поголовного отрицания всего, что не согласно с их учениями, или выше их воззрений. Если бы подобная борьба и началась в нашей светской литературе (в духовной она идет, но этого большинство читающих не знает), нашему неподготовленному обществу не под силу будет следить за ней. Что же делать? Чем защититься от захваченного ныне в нашей литературе преобладания материализма? Одно спасение: христианским чтением и размышлением оживляет в себе сознание присущего нам духовного начала и нравственного закона, сознание, что одна животная жизнь не удовлетворяет человека, что пороки и преступления, порожденные материализмом не могут быть терпимы, как и самое учение, породившее их. Затем, наше православное верующее общество имеет неоцененные, руководящие в подобных обстоятельствах, наставления слова Божия. Господь предвидел эти трудные положения, в которые по временам будут поставляемы ученики Его, и сказал прямо: „берегитесь лжепророков, которые приходят к вам в овечьей одежде, а внутри суть волки хищные. По плодам их узнаете их.... Не может дерево доброе приносить плоды худые, ни дерево худое- приносить плоды добрые“ (Мат. 7, 15, 18). А Св. Евангелист Иоанн на все времена для всех простых душ дал и решительный признак, но которому они могут правильно оценивать враждебные вере учения: „возлюбленные! говорит он, не всякому духу верьте, но испытывайте духов, от Бога ли они. Духа Божия узнавайте так: всякий дух, который исповедует Иисуса Христа, пришедшего во плоти, есть от Бога, а всякий дух, который не исповедует Иисуса Христа, пришедшего во плоти, не есть от Бога, но это дух антихриста» (1Иоан. 4, 1–3). Согласно с этими предостережениями утвердимся на камени веры; и подождем времен лучших.

Но защитники безусловной свободы мысли и печати говорят: из противоположности и разнообразия мнений и из прений возникает истина. Так, это аксиома, но она должна в области жизни человеческой, как говорится, знать свое место. Ученые теоретики могут говорить, писать, спорить без конца, не жалея груди, бумаги и времени, но жизнь (в которой сами материалисты всегда ищут себе опоры) этого не терпит. В ней никто не заявляет сомнений и споров, наприм. о том, нужно ли завтра восходить солнцу, или нет? Полезны ли годовые перемены времени, или нет? Сеять ли наступающею весною хлеб, или это напрасный труд, можно его и оставить? Конечно, всякий скажет, что это бесспорные принципы, несомненные начала жизни физической. Так, это в области чувственной; но разве в области знания и жизни нравственной можно обходиться без несомненных бесспорных принципов? Разве жизнь в этой области может остановиться хотя на один день? Разве она не рухнет без основных начал, по которым идет, как рухнет видимый мир, если хотя на один день не взойдет солнце? Не напрасно в последнее время весь мир практических людей пришел в ужас от попыток крайних социалистов разрушить все основания общежития. Здравый смысл народов понял, что есть предел так называемому подниманию и затрагиванию вопросов и вчинанию прений и этот предел полагается границами круга, где стоят неприкосновенные начала жизни, неотложные, неизменные и, следовательно, бесспорные. Самый древний мир языческий, где философы все подвергали вопросам и прениям, практически жил этими началами, и народы гибли только именно там, где жизнь чрез распространение ли ложных учений, или нравственного развращения была, так сказать, сбиваема с этих начал. Вот очевидное противоречие в учении позитивистов: признавать несомненными и бесспорными законы жизни животных, и потрясать глубочайшие основания жизни людей, которых, однако ж они признают за существа высшего разряда. Итак, прения имеют полное и благотворное значение только в применении начал жизни к ее явлениям, или точнее: в рассуждениях о наилучших способах осуществления в свободном мире человеческом основных начал истины и добра, а в жизни общественной – начал государственного благоустройства, которые рассуждающими и спорящими непременно должны быть ясно сознаваемы и понимаемы, если они хотят, чтобы прения имели какой-нибудь положительный и благотворный результат7. Поэтому книги и журналы, где поднимают вопросы – не о лучших способах распространения в нашем отечестве духовного просвещения, а о том, есть ли Бог, и нужна ли вера в бытие Его; не о союз веры с наукою с целью найти в последней сотрудницу в деле улучшения народной нравственности, а о том, как бы изгнать из области науки самые понятия о вере и нравственности; не об утверждении власти и порядка во всех концах нашего необъятного отечества, а о том, должна ли быть власть на земле; где говорят – не об обеспечении собственности от воровства и грабежей, а об ограблении собственников во имя новых научных (социалистических) принципов,-такие книги и журналы, очевидно, не могут быть рекомендуемы христианским обществам и семействам без опасности столкнуть живых людей с твердой почвы истинных принципов человеческой жизни.

3) После философских сочинений наибольшее значение имеют творения, так называемые художественные, имеющие характер поэтический. Формы их в наше время чрезвычайно разнообразны и влияние их на народные массы еще сильнее, чем философских учений. Чтение философских сочинений требует подготовки и напряжения мысли, и поэтому не всякому по силам (читаются легко только сочинения, так называемые, нигилистические, где основное правило все отрицать, порицать и отвергать без дальнего размышления); а художественные произведения ближайшею целью имеют удовлетворение чувству изящного, и, следовательно, если они хороши, читаются легко и с наслаждением. В этом роде со времени возникновения просвещения в Европе гениальные и благонамеренные писатели из всех народов дали человечеству прекраснейшие произведения, могущие иметь благотворное влияние на развитие вкуса к изящному и на облагорожение души вообще. В них рассыпаны разнообразные сокровища ума и знания, особенно относительно тайн сердца человеческого и истории страстей. В них читатель имеет дело не с сухими и голыми мыслями, но как бы с живыми людьми, в действиях которых воплощены эти мысли, или начала жизни; в них вы встречаете личности и характеры, которые в воспоминаниях ваших составляют как бы целое общество ваших знакомых и друзей, с которыми вы приятно жили, или врагов, которые дали вам крепкие уроки печального опыта. По этим личностям, обрисованным художниками слова в поэтическом вымысле, вы учитесь узнавать живых людей, угадывать свойства и характеры лиц, встречающихся вам на пути вашей жизни и остерегаться вредных знакомств и связей. Но справедливость требует сказать, что таких творений нравственно чистых и совершенно безопасных несравненно менее, чем противоположных им. Выбор их для чтения молодым людям и массам, неподготовленным к чтению, и не имеющим собственных суждений, должен составлять прямую обязанность воспитателей юношества и мог бы быть достойным предметом занятия руководителей и просветителей человечества, какими представляются издатели газет и журналов, и содержатели вольных библиотек. Но, обращаясь от светлых личностей писателей гениальных и благонамеренных (перечислять их по именам не входит в нашу задачу) и их произведений к громадному обществу писателей тенденциозных и писак бездарных, загромождающих своими сочинениями современную литературу, мы приходим в ужас: столько ими всюду разносится всякого зла! Прежде в романах, повестях и драматических произведениях опасались только соблазнительных картин и изображения страстей, развращающих воображение и сердца читателей, особенно юных, еще до печальной встречи с соблазнами в действительной жизни, а ныне явились опасности и иного рода. Кроме изображения развращенных личностей и сладострастных сцен, превосходящих все, чего от романов боялись прежде, и составляющих любимые предметы писателей материалистов, особенно последней французской школы, – псевдохудожественные произведения этого рода стали самыми опасными проводниками в народные массы всяких ложных учений посредством как бы реализации их в характерах и сценах, близких к действительной жизни. В них вы непременно встретите длинные беседы умных людей, развивающих теории натурализма и безбожия, и изображения жизни в связи событий благоприятных и счастливых, совершающихся вопреки верованиям в бытие Бога и Его Промысла; в них вы увидите героев и мучеников, подвизающихся в борьбе с законными властями, преследующими преступления, или умирающих в нужде и лишениях под тираническим гнетом капитала и его владельцев; в них – нарядные изображения коммун, где процветают мир, равенство и свобода чувства и пр. Мы не имеем столько сведений в литературе этого рода, чтобы представить полную картину облачения современных ложных учений в художественные образы и сцены нашими русскими писателями; но если бы кто из людей сведущих взял на себя этот труд, он заставил бы нас крепко задуматься над вопросом: кому и за какие вины мы отдали на жертву молодое поколение и весь наш народ, пробуждающийся к размышлению, обнаруживающий любознательность, начинающий сознавать потребность просвещения?... Простодушные родители утешаются, что сынки их и дочки все книжки читают, не подозревая, что именно по этим книжкам они учатся тем порокам и преступлениям, в которых в последствии оказываются виновными.

Обратим внимание на те новые роды сочинений и изданий, которые можно назвать пособиями к распространению влияния художественных произведений, и вообще современной литературы в ширину и глубину народных масс. Мы разумеем издания юмористические, фельетоны, или мелкие нравоописательныя статьи и издания иллюстрированные.

а) С точки зрения церковной весьма трудно определить нравственное значение юмора и смеха вообще. В строгих правилах христианской жизни представляется вообще признаком легкомыслия, когда человек часто смеется. Жизнь, говорят христианские подвижники, не шутка, а подвиг в борьбе со злом для достижения вечного спасения. В этом смысле хранится в христианском мире предание о Спасителе с описанием Его внешнего вида, в котором между прочим замечено, что „Его никогда не видали смеющимся, но часто видели плачущим “. Это наглядное изображение Его непрерывного крестного подвига. Между тем мы знаем из того же христианского учения, что нам дозволены благостью Божиею и чистые радости жизни, а в природе нашей знаем улыбку, которая выражает благодушное настроение человека, и ему одному во всем мире принадлежит. Самый строгий подвижник Св. Антоний великий позволял себе шутить с братией и в объяснение такой свободы говорил, что и в деле Божием нельзя сверх меры напрягать силы братий, что иначе они могут расстроиться8. Из этого однако ж видно, что смеху нашему полагаются и границы, т. е., что благодушное настроение допускается, как отдых от труда и напряжения. Вместе с улыбкой, мы находим у человека при разуме и остроумие, возбуждающее улыбку и смех. Остроумие издавна философы называют способностью находить сходство в предметах противоположных, и различие в совершенно сходных. Во всяком случае, истинное остроумие есть принадлежность блестящих умов и дар прекрасный, обнаруживающий живое настроение духа. Употребление ума в этом роде можно сравнить с игривым летанием птиц, в котором они утешаются собственною легкостью и быстротой. Писатель, обладающий истинным остроумием, доставляет особые эстетические наслаждения: но такие писатели редки. Из этого видно, во-первых, что истинно остроумными могут быть не все, и что люди ограниченные могут плодить только так называемые пошлости и плоскости, вредящие чистому эстетическому вкусу и нравственному чувству. Во-вторых, так как остроумие есть талант исключительный, то составлять целую систему, или программу острот и собирать особую компанию сотрудников для выполнения таких программ – дело трудное, и по правде сказать, неестественное. Из-за границы со всеми изобретениями нашего века мы переняли и издания, так называемые юмористические – и вот они у нас плодятся и умножаются год от году. Как же о них судить? Обязаться говорить блестящие, истинно остроумные речи круглый год, и поставлять неопустительно номера газеты в известные сроки с веселым содержанием, – здоровится ли редактору и его сотрудникам, или не здоровится; хочется ли им плакать, или пораздумать с заботою о своих делах; весело им, или нет; волею и неволею они должны острить, шутить, смеяться, – это значит, набираться остроумия где пришлось, и во что бы то ни стало. Воля ваша, много надо смелости, чтобы предпринять подобное издание, а защищать и приводить в исполнение идею подобных изданий можно разве только из подражания Европе. На деле и выходит, что наши юмористические газеты являются не изящно остроумными, а в большинстве смехотворными, т. е. возбуждающими смех грубый, безразборчивый, праздный, пустой. В старое время, любя остроумие, короли и богатые люди держали у себя шутов; но оказалось, что за жалованье и подачки нельзя иметь истинно остроумных людей, и шутов прогнали, – и мы хвалимся, что в наше время их уже нет. Что же, однако, значат эти шутовские издания, которые мы почитаем существенною принадлежностью современной литературы? В большинстве, они до крайности плохи, и скудны истинным остроумием; не те ли же это шуты по профессии, и не противоречим ли мы сами себе, прогнав из домов живых шутов и дозволив им переселиться в высшую область литературы, и оттуда награждать нас печатными шутками? Рекомендует ли это наши эстетические вкусы, и не говорит ли это не в пользу нашего нравственного чувства и приличия?

Нам заметят, что мы обратили внимание только на эстетическую сторону юмористических изданий, но забываем, что они имеют и цель нравственную -исправление недостатков, замечаемых в обществе. Мы это знаем; знаем и поговорку древних юмористов: rïdendo castigamus mores (смеясь, очищаем нравы). Правда, здесь есть истина, но она так, можно сказать, деликатна, и лежит так глубоко, что надобно каждому юмористу тщательно выяснить и усвоить ее себе, чтобы не погрешать против нее, и не злоупотреблять ее именем. Указания на эту истину мы находим в Библии, где для нашего вразумления представляются и различные роды смеха. Когда Пророку Даниилу царь Персидский предложил вопрос: почему он не кланяется богу Вилу, и в доказательство его божественного достоинства прибавил такое рассуждение: „не думаешь ли, что Вил неживой бог? Не видишь ли сколько он ест и пьет каждый день?» Даниил, улыбнувшись, сказал: „не обманывайся царь» (Дан. 14, 6, 7). Чему улыбнулся Пророк? – Нелепому мудрованию идолопоклонника, находившего доказательство истинности божества в мнимом употреблении мнимым богом огромного количества пищи и питья. Это смех благодушно вразумляющий, но есть смех отзывающийся великою скорбью. Мы находим его, между прочим, в словах Пророка Иезекииля, которыми Израиль остегается от приближающегося гнева Божия: за чашу преступных наслаждений „ты будешь пить чашу страданий глубокую и широкую и подвергнешься посмеянию и позору по огромной вместительности ее» (Иезек. 23, 32). Есть еще смех ужасный, когда грешникам, издевавшимся над волею и законом Божиим, изрекается ожидающая их неотложная казнь за их безумие; мы чувствуем его в словах Псалмопевца: живый на небесех посмеется им и Господь поругается им“(Пс. 2. 4). Но почему все эти виды смеха признаются вместе и уроками нравственности? Потому, что они отзываются благожелательством, или жалостью и состраданием; потому что здесь кроется любовь, которая одна составляет жизненную силу, проникающую в сердце человека и располагающую его к исправлению. Но мы справедливо называем бездушным и безрассудным смех, например, невежественной толпы, когда хорошо одетый человек упадет в грязь, да еще и ушибется; мы почитаем смех злостным, когда образованные люди смеются над равными себе по происхождению и образованию, но по бедности не по моде одетыми; мы называем смех преступным, когда шутят словами Священного Писания, издеваются над обрядами Церкви, над благочестивыми обычаями народа, над подвигами воздержания и человеколюбия, совершаемыми не по вкусу людей нашего времени. Вот этими-то последними родами смеха, или правильнее – насмешек и погрешают в большинстве наши юмористические издания. Насмешки не исправляют людей; они заставляют их только скрывать пороки и недостатки и внутренне оскорбляют и озлобляют тех, на кого метят; только, по выражению Ап. Павла, любы созидает (Кор. 8, .1).

б) Близко подходят к этому роду юмористических изданий легкие, яко бы нравоописательные, сочинения, появляющиеся во многих журналах и газетах и имеющие тоже целью исправлять современное общество. Составляемые без зрелой мысли, без плана и прямой цели, они большею частью водят читателя по общественным гуляньям, трактирам, по загородным притонам, изображают безобразные личности и соблазнительные сцены, и, думая вычистить грязные углы современного общества, переполняют этою грязью самую литературу, призванную служить средством народного образования и развития; а о повестях и рассказах подобного рода и говорить тяжело. Одно право на свое существование находят подобные сочинения в том, что есть для них читатели и писатели. Но первым, т. е. людям по невежеству читающим и услаждающимся подобными сочинениями можно бы предложить лучшее, облагораживающее их чтение; а последним, писателям, можно бы найти труд более серьезный, и лучше бы посидеть в кабинете, поучиться и подумать, чем бродить по гуляньям и собирать легкие материалы для своих статей. Но учиться – поздно, писать зрелые статьи – трудно, а жить надобно: все же это, говорят, заработок, дающий кусок хлеба. Вот на этот то заработок рассчитывают и самые издатели газет подобного рода. Но вот противоречие: эти самые газеты громко вопиют против всякой безнравственной, по их мнениям, эксплуатации народа, а сами вытягивают из него себе средства жизни, потворствуя грубым вкусам невежественной массы, и под знаменем современных либеральных принципов, систематически развращая большинство народа, читающего по складам их двусмысленные и соблазнительные описания и рассказы.

Скажем еще об одной особенности этой так называемой легкой литературы, это -раскрытие семейных тайн и оглашение разных случаев частной жизни без всякого юридического права, даже без должных справок и удостоверения в справедливости рассказываемого, по одному слуху, во имя одной гласности. В этом отношении у многих наших публицистов нет ни жалости, ни сострадания. Мало ли в частной жизни бывает ошибок и несчастий! Иногда человек в чем либо погрешивший и сам не знает, как переплакать и исправить свою ошибку, – как вдруг газета выставляет его еще и к позорному столбу своей гласности, приправляя рассказ об интересном факте еще и вымышленными подробностями. Не угрожают ли лицу выставленному на посрамление семейный раздор, неприятности по службе, потеря общественного доверия и кредита, -нашим публицистам до этого дела нет. Им стоит только сказать: „мы слышали“, „нам сообщают“, чтобы иметь право печатать все, они спокойны. Но ведь разносители слухов и бездоказательных сообщений в общежитии носят не лестное название сплетников: за что же писатели подобного рода считают себя свободными от этого названия? От того только, что они, как и шуты по профессии, забрались в почтенную область литературы? Но от этого качества их дела не изменяются к лучшему. Они говорят в свое оправдание; „и для вас открыт путь гласности, опровергайте ложный слух, или подавайте на нас жалобу в суд“. Что это значит? Поправляйте сами вред, который мы вам сделали, увеличивайте вашими объяснениями молву и соблазн. Всякому ли это удобно и приятно? И всякий ли из прочитавших ложное сообщение прочтет и его опровержение? А на суд, если легко идти смелому редактору подобных изданий, то еще не привыкли к этому мирные и чуждающиеся всяких тяжеб русские граждане. Велико и справедливо негодование людей благомыслящих против этих изданий, а между тем они все умножаются. Что это значит? Это значит, что развращается год от году больше вкус и нравственное чувство нашего народа.

Не можем не заметить противоречия в этом положении нашей печати с положением других не менее важных публичных органов мысли и слова. Проповедник церковный обязан иметь ученую степень и дать доказательства своей благонамеренности, профессор и учитель-также; а издателем журнала и газеты, которому предоставляется ныне круг деятельности и влияния на общество несравненно более обширный, чем первым, может быть – кто угодно; от него не требуется ни ученой степени, ни предварительно изданных ученых и литературных трудов, ни гарантий его здравомыслия и благонадежности. Ясно, что мы смотрим слишком легко на значение, такой обширной публичной деятельности, какое имеет печать. Церковь Православная строже следит за публичными проповедниками слова истины; она не только испытывает в учении веры лиц избираемых на пресвитерское и диаконское служение, но и от епископа требует, чтобы он пред посвящением торжественно при собрании пастырей и пасомых произнес исповедание веры, которую будет проповедовать. От того епископы и называются в Церкви „право правящими слово истины“. А публичная литературная деятельность разве не то же служение истине? Разве можно здесь слово, обращаемое к целому народу править как-нибудь, – и косо и криво? Или в светской литературе проповедуется не истина, а наука? Но что же будет после этого и наука, когда она исключает из своей сферы понятие об истине и заботу об охранении ее от заблуждения.

в) В текущем столетии нашей литературе посчастливилось напасть на одно прекрасное средство для возбуждения в народе любви к просвещению и чувства изящного: мы разумеем иллюстрации изданий. Успехи наших соотечественников в живописи, рисовании и гравировании как нельзя лучше подошли на помощь в благом деле нашим писателям. При хорошем тексте ученых и литературных статей, рассматривать изящные рисунки неизвестных нам местностей, городов и зданий, изображения древних памятников и портретов знаменитых людей, снимки с высоких художественных произведений, и наконец благоприличные картинки, поясняющие произведения творческой фантазии писателей, – все это в хороших иллюстрированных изданиях доставляет чистое и истинное наслаждение. Но увы! Дух нашего века и на эти истинно полезные издания наложил свою грязную руку. Жанристы материалистического направления явились с своими услугами в изображении пошлых сцен житейского быта, которые в натуре свежему человеку и показать стыдно; любители пластической красоты начали отличаться обнажением телесных форм до степени нетерпимой и в самых испорченных слоях общества; карикатуристы наперерыв друг перед другом пустились уродовать и искажать без жалости несчастный образ человеческий, и вот иллюстрированные издания в большинстве достигли такого совершенства, что в порядочном доме, особенно при детях и девицах, их на столе держать нельзя, не только подробно вместе с семейством рассматривать. Некоторые из них считают свой номер недостаточно совершенным, когда на первой странице не удастся поместить рисунка наиболее скандалезного. Право, м.м. г.г., горько становится смотреть на все это; тяжело становится дышать и жить в атмосфере такого просвещения... Вот у нас в Православной Церкви нет, как в Римской, силлабусов, проклинающих просвещение и цивилизацию, нет индексов со списками запрещаемых церковною властью книг, у нас не на что жаловаться защитникам свободы слова, но обращайте же внимание на свободные и правдивые слова служителей вашей Церкви, призывающие вас в тяжелые годины нравственного упадка к страху Божию, к здравому смыслу, к сознанию угрожающих нам великих опасностей.

3) Есть еще обширный отдел печати, известный под именем политической, но он не входит в область исследования имеющего характер слова церковного. Мы можем только напомнить вам нравственные уроки Церкви, обеспечивающие общественное благоустройство и спокойствие. Церковь чтит царей и законные власти, и призывает на них благословение и помощь Божию. Признавая, что „сердце Царя в руке Господа и куда хочет, Он направляет его“ (Прит. 21, 1), Церковь в литургии Св. Василия Великого молится устами Священнослужащего о Царе: „возглаголи, Господи, в сердце Его благая о Церкви Твоей и всех людях Твоих“. Гражданам она говорит устами апостолов: „всякая душа да будет покорна высшим властям; ибо нет власти не от Бога... хочешь ли не бояться власти, делай добро, и получишь похвалу от нея (Рим. 13, 1, 3). Только бы не пострадал кто из вас, как убийца, или вор, или злодей, или как посягающий на чужое (в том числе и на власть); а если как христианин, то не стыдись, но прославляй Бога за такую участь“ (1Петр. 4, 15, 16).

Повторим и приведем к единству практические выводы, к которым мы приходили в разных местах нашего исследования.

1. Мы должны иметь мужество и решимость сознаться и говорить открыто, что у нас свобода печати понимается неверно, и сама печать находится в рабстве у писателей и издателей преимущественно одной известной партии. Они, овладев большинством литературных органов, под знаменем свободы слова, заглушая своим шумом голоса честных и здравомыслящих писателей, тысячами лжей и хитросплетений подрывая их авторитет в глазах общества, обманывая неопытных, развращая невинных, похищая лучшие наши силы, запугивая людей власть имеющих и служителей Церкви именем гонителей просвещения, запутывая дело воспитания, сбивая с толку новые суды и разного рода самоуправления, возмущая в народ его верования и нравственное чувство, оправдывая и защищая убийц, – влекут всех и вся к явной и несомненной гибели.

2. Пора нам убедиться, что при виде этого страшного зла нельзя сидеть сложа руки и ждать, что будет, утешаясь обещаниями прогресса и золотого века, с утратою всех начал здравомыслия и нравственности. Мы, как малолетки, все ждем, чтобы нам помогло правительство, но разве мы не знаем, что оно само вызывает нас к деятельности? Что же нам делать? – Прежде всего, отнят кормление у промышленников печати и врагов отечества, отказывая в подписке изданиям вредным и безнравственным. А кто их различит? скажут многие. Во-первых, собственный здравый и христианский смысл, которым не обделен ни один русский человек, во-вторых, лучшие русские люди, заслуживающие доверия по своим сведениям и убеждениям. Избирайте себе надежных руководителей с здравым христианским направлением, а не отдавайтесь всякому зло-художнику печатного слова, хотя бы и остроумному и потешающему вас шутками и карикатурами.

3. Мы при рассуждении об общественных бедствиях, и средствах к их прекращению, всегда опускаем из виду лично каждый самого себя; мы как-то все ждем, что вот соберутся люди, с ними придет сила, и беда поправится. Но мы забываем, что массы составляются из отдельных лиц, и общественная деятельность слагается из движения и труда каждого из нас взятых отдельно. Делай каждый дело в своем кругу, и оно будет делаемо всем государством нашим разом. Говори каждый у себя дома о страшном зле, которое приносит нам противухристианская современная печать, рассуждай с совета сведущих людей об изданиях честных и разумных, о злонамеренных, пустых, безнравственных и пр., – и установится о них мнение семейств, а потом кружков малых и больших, а затем и целого общества.

Наконец, 4. С шестидесятых годов, надо полагать, мы созрели настолько, что детей и недорослей уже не считаем людьми правоспособными в решении высших вопросов и двигателями прогресса, а у полуграмотных крестьян не предполагаем достаточно знания и опытности для выбора книг и газет; поэтому родителям, воспитателям, домохозяевам, торговцам, как нельзя более благовременно взяться за прямую их обязанность – следить прежде всего за умственным и нравственным направлением лиц, вверенных Промыслом Божиим их попечению. Давайте книги и газеты детям вашим и людям, служащим у вас, по выбору; не смотрите хладнокровно, когда ваши служители и рабочие в передних, или в лавках хохочут, держа в руках дешевую смехотворную, или наполненную сплетнями, газету; – это на ваших глазах происходит – не невинная игра, а тот именно страшный процесс, которым парализуются и растлеваются умственные и нравственные силы народа.

Но довольно. История нашего отечества свидетельствует, что Господь не покидал его в годины бедствий, когда мы обращались к Нему с раскаянием в ваших заблуждениях и грехах, и с сердечною молитвою. Будем молить Его, да поможет Он нам и в настоящую тяжелую годину. Заключим словами Св. Ап. Петра: смиритеся под крепкую руку Божию, да вы вознесет во время: всю печаль вашу возвергше нань, яко Той печется о вас, Той да совершит вы, да утвердит, да укрепит, да оснует (I Пет. 5, 6, 7, 10).

III. О причинах отчуждения от церкви нашего образованного общества9

Прошу позволения у почтенного собрания предложить размышление по одному очень важному современному вопросу, требующему не только тщательного обсуждения, но и немедленного практического разрешения. Ныне заметно у нас весьма утешительное стремление к объединению и самостоятельному направлению нашей народной жизни промышленной и политической. Мало заметно только внимания и заботы об уничтожении той розни, или того разрыва, который давно начался и существует доселе между нашим так называемым образованным обществом и православною церковью. Правда, есть у нас избранники, под влиянием семейных преданий и под покровом Божией благодати сохранившие при высоком научном образовании цельность и теплоту веры и любовь к церкви; но их немного. Большинство же нашего образованного общества, исключая духовенство, издавна составляют: мыслители разных направлений, заимствованных из Западной Европы, естествоиспытатели и специалисты на материалистической философской подкладке, но главным образом недоученные либералы, которые, при скудости отвлеченных знаний и слабости мышления, с самомнением и дерзостью все относящееся к вере и церкви отрицают и перетолковывают, не упуская случая своим поведением показать пренебрежение к ее уставам и преданиям. Между тем, что значит образованное общество в народе и государстве? Это отборная часть его – мыслящая за него и руководящая; это направители народной жизни. Куда же такие образованные люди способны направить наши молодые поколения и наш простой народ, ищущий образования? Уж конечно не к утверждению его в вере и послушании церкви Христовой, а, следовательно, и не к нравственному преуспеянию. Стало быть, на всех наших соотечественниках, понимающих опасность этого положения, лежит обязанность принять меры к охранению от умственного и нравственного растления нашего православного народа, обладающего всеми духовными силами и всеми задатками для правильного и плодотворного развития.

Но несомненно, что найти такие меры трудно, а привести их в исполнение еще труднее. Трудно лечить многие тысячи больных застарелою духовною болезнью, при том и не признающих себя больными, и еще в виду врачей, которых не легко привести к согласию во взглядах на болезнь и в способах врачевания. Из мыслящих и власть имеющих людей, воспитанных под разными влияниями, одни скажут, что тут нет вовсе никакой болезни, а только тяжелый рост нашего молодого передового общества; другие – что это разногласие науки с христианством и церковью уладится само собою путем взаимных уступок при дальнейшем развитии народа; третьи, наконец, столько предложат разнообразных и противоречивых мер, при господствующей у нас розни в воззрениях, что по слову Спасителя, последняя будут для нас горше первых (Лук. 11, 26).

Но из опасения трудности дела бездействовать грешно. Многие утешают себя тем, что есть признаки поворота нашего общества к лучшему сравнительно с его направлением в шестидесятых и семидесятых годах, но эти признаки так слабы и неопределенны, что их справедливо называют „веянием», которое не в силах надуть паруса нашего тяжелого корабля и двинуть его на прямой путь. Многие тысячи людей, пропитанных ложными воззрениями, разошлись по земле нашей и заняли разные общественные положения в науке, литературе и в жизни; переделать их невозможно. Ждать ли, пока они сойдут со сцены, как сошли некогда энциклопедисты екатерининского времени? Но они, как и те, оставят по себе глубокий след в молодых поколениях, и эти последние не будут иметь твердой почвы под собою, если мы не приготовим ее заранее. Трудное и печальное положение.

Не поможет ли нам в этом случае прием, употребляемый путниками, заблудившимися в дремучем лесу? Чтобы не забраться в непроходимую чащу, они стараются воротиться назад и отыскать то место, откуда они уклонились с прямого пути. Поищем и мы того пункта, где сбились с дороги, или постараемся отыскать причины, сбившие нас с прямого пути, по которому тысячу лет шел наш великий православный народ.

Глубоко лежат эти причины, и потому именно мы в свое время и не досмотрели их гибельного влияния на наше образование. Их надобно искать 1) в истории наших реформ за два последние столетия, 2) в тех отношениях, в какие мы поставили знание, или науку, к вере, и 3) в нравственной практической жизни нашего образованного общества.

I.

Всем известно, что со времени Петра Великого первыми учителями нашими в области просвещения, как и во всех других родах общественной деятельности, были главным образом протестанты разных национальностей. Они прибыли к нам из Европы еще возбужденные горячею борьбой, какую они на родине вели с римскою церковью и главою ее, римским папою. Справедливо негодуя на то порабощение, в каком держат папа и его духовенство христиан западной церкви, и заметив внешнее сходство в учреждениях нашей церкви с западною, они вообразили, что мы находимся в таком же порабощении. Ревнуя освободить нас от азиатского невежества, они позаботились освободить нас и от влияния нашей церкви. Наше духовенство в то время малообразованное, наше богослужение, обряды, обычаи, – все стало предметом их порицания, а часто и глумления. Современники Петра, вызванные им к образованию, и ближайшие к его времени поколения бросились как дети на первые красивые плоды просвещения, и переменяя внешний строй общественной жизни, сложившийся под влиянием церкви, и свои обычаи на европейские, они начали чуждаться и своей православной церкви. Им втолковали, и они поверили, что в лице духовенства того времени, возмущавшегося чужеземными обычаями, сама церковь задерживает успехи просвещения. Это временное и случайное явление было признано за существенное и внутреннее свойство нашей церкви. С тех пор засела и доселе жива в головах многих из наших ученых людей идея об отделении церкви от государства, идея, которая и теперь имеет силу на Западе, где еще продолжается борьба протестантства и светской власти с папою, но которая у нас не имеет никакого приложения. Предки наши по простоте своей этого не заметили, но нам-то, теперь-то и грешно и стыдно не понять этой грубой несправедливости по отношению к нашей церкви. Вот где первый пункт, с которого мы пошли кривым путем. Остановимся на нем.

Для многих из наших мыслящих людей вопрос об отношении церкви нашей к государству решается, как было и при Петре Великом, одним несчастным примером Патриарха Никона. Затем они не берут на себя труда сравнить исторические и канонические основания и черты православной церкви с отличительными чертами церкви римской. У нас нет папы в смысле наместника Христова на земле, непогрешимого главы церкви, одним своим словом отверзающего двери рая, верховного законодателя и властителя над душами человеческими и над царствами земными: у нас нет директоров совести, как в римском духовенстве, порабощающих себе умы и воли верующих в своих личных видах нравственных и политических. У нас нет запрещения читать и изучать священное писание, заниматься науками, следить за современными успехами цивилизации. Мы не разделяем церкви на управляющую и управляемую, или на духовенство властвующее и мирян порабощенных. Нашу церковь составляет вся совокупность верующих, управляемых главою – Христом, просвещаемых и освящаемых Духом Божиим, руководимых пастырями, действующими не произвольно, а на основаниях – издревле единообразно и неизменно понимаемого и изъясняемого, – слова Божия и церковных канонов, установленных святыми апостолами и соборами. Итак, началом управления со стороны наших пастырей служит – открытая всем для уразумения – воля Божия, а началом послушания со стороны верующих – страх Божий. У нас духовенство не приказывает думать так, или иначе, делать то, или другое; а предлагает, советует и убеждает. Свобода мысли у нас определяется словом Спасителя: испытайте писаний (Иоан. 5, 39) и словами апостола Павла: „Все испытывайте, хорошего держитесь“(1Сол. 5, 21); а начало свободы выбора по отношению к закону нравственному хранится в православной церкви еще из Ветхого Завета, со времен Моисея, который, давши закон Израилю, сказал: „жизнь и смерть предложил я тебе, благословение и проклятие; избери жизнь, дабы жил ты и потомство твое“ (Втор. 30, 19).

Теперь спрашивается: в каком же смысле мы могли бы искать отделения церкви от государства, или высвобождения государства из под власти церкви? Остается один смысл: стараться, чтобы и наша власть государственная и народ русский перестали быть христианскими. По милости Божией, наша верховная власть, как недоступная ни для каких случайных влияний, в лице боговенчанных и самодержавных царей наших была и есть христианскою, но зато наше образование истинно освободилось от церкви, т. е. из года в год уклонялось от начал христианских.

Ложные понятия о нашей церкви у большинства наших образованных людей перешли в убеждения, неблагоговейное отношение к ней обратилось в привычку, а наука и образование, как сначала пошли, так и теперь идут совершенно отдельно от церковной жизни.

Но в истории уклонения от церкви нашего образованного общества оказалась особенность, которой сначала не было и в самом протестантстве. Протестанты, отделившись от римской церкви, образовали из себя особые религиозные общины, которые впоследствии разделились на бесчисленные секты. У нас, по милости Божией, этого несчастья не случилось, но зато случилось другое, не менее тяжкое. У нас образованные люди просто отвернулись от церкви и повели наше просвещение на свободных, самостоятельных началах. Это направление, разумеется, обнаружилось не вдруг. Слишком крепко в течение восьми веков внедрены были в души русских людей начала христианства, чтобы вдруг значительною частью народа они могли быть отвергнуты. Это начали единицы, потом десятки и сотни передовых людей, изучавших по книгам и посещавших Европу. Отчуждение от церкви они обнаружили на первых порах с внешности, с пренебрежения церковных времен, богослужений, постов, благочестивых обычаев, т. е. именно с того, с чего начинается подрыв всякого рационального принципа, всегда получающего у людей какое-либо внешнее облачение, которым он и держится на виду и укрепляется в народном сознании и памяти. Путем подражания людям образованным, широко распространились и свободные воззрения на уставы церкви и новые европейские обычаи. С практическим отрицанием церковной обрядности шло рядом искажение и отрицание и самых принципов, или догматической и канонической стороны церкви. Образование, до Петра Великого имевшее строго церковный характер, стало приобретать характер светский. Что же это значит? Отвернувшись от церкви православной и не образовав, по подобию протестантов, какого-либо иного исповедания веры, наши поборники европейского просвещения очутились вместо начал христианства на началах разума, т. е. стали на почву знания естественного, внеоткровенного, языческого.

По историческому ходу событий мы видим, что деды и прадеды наши, при самом возникновении у нас европейского образования, все свое внимание сосредоточили не на религиозной борьбе западных народов, не на изучении христианства с целью отыскания истины и утверждения в исповедании своей церкви, а на успехах наук и так называемого светского образования. Науки безразличные, т. е. не имеющие прямого отношения к религии, как математика, физика, география, естественная история, науки военные и пр., шли к нам в широко растворенные двери, и ни в ком не возбуждали опасений. Но крепкие православные люди скоро почувствовали, что с протестантскими воззрениями проникает к нам философская свобода мысли. Наши школы, имевшие прежде церковный и общенародный характер, как киевские и древлемосковские, скоро разделились на духовные и светские. Науки богословские, как и вообще книги христианского содержания, были признаны специальностью духовенства. Все учреждения и распоряжения по делу просвещения шли помимо церковной иерархии, которой голос в деле народного образования стал представляться уже вмешательством в чужое дело, и ее мнения иногда спрашивали только из вежливости. Образцы для устройства учебных заведений стали заимствоваться целиком из-за границы. Наук нанесли такое множество и так раздробили их на специальности, что в головах учащихся для помещения полных и основательных познаний в предметах веры не оставалось места. Затеснив христианское учение большим количеством светских наук, мы по внутреннему их качеству или философскому направлению обратили их решительно против христианства. Как мы до этого дошли? Тем же путем, каким пошли сначала, т. е. рабским последованием за протестантами.

Здесь нужно оговориться. Я не рассматриваю влияния французской литературы на наше образование, потому что после увлечения идеями энциклопедистов, которое окончилось в начале текущего столетия, французское влияние обнаружилось у нас в развращении наших нравов и политических воззрениях, не касаясь прямо отношений наших к православной церкви, разве в духе общего неверия, или в немногих случаях совращения наших аристократов в католичество.

Из истории европейского образования мы знаем куда повели христианский мир принятые протестантами свободные начала толкования священного писания и пренебрежение к преданиям церкви. За критикой спорных мест священного писания, составлявших предмет полемики между католиками и протестантами, у последних появилась критика всего текста священного писания, потом критика самых книг священного писания; затем критика догматов божественного откровения, потом критика самой религии христианской, и, в заключение всего, опыты философов в изъяснении происхождения последней из религий и философских учений дохристианской, т. е. языческой древности. На месте христианства в науке водворилась философия. Все эти переходы, или ступени ниспадения науки из области веры в область философии отразились и у нас. Доколе держались в Европе философские системы Лейбница, Вольфа, Декарта и других, сохранившие уважение к христианству, наше просвещение ограничивалось равнодушием к православной церкви, не обнаруживая к ней враждебности; но со времени появления новейших систем Шеллинга, Гегеля, потом эмпиристов и позитивистов всех наций и, наконец, материалистов, на нашу церковь обрушились из ученого мира свойственное язычникам недоброжелательство и гонения. Вспомним, между прочим, как увлекались наши образованные люди Штраусом, Фейербахом и даже Ренаном, и сколько сыпалось на нашу церковь порицаний и обвинений в буквализме, неподвижности, мертвенности и враждебности к просвещению. О глумлениях над церковью наших ярых материалистов и говорить нечего; это мы видим своими глазами и слышим собственными ушами.

Верность или ложность известного принципа, или начала жизни, всего лучше доказывается наблюдениями за последними результатами его развития. Иначе сказать, каждое направление наиболее обнаруживается в особенно резких случаях своего проявления. До каких крайностей дошли мы в рабском последовании европейской науке, это мы увидим из двух взятых на выдержку примеров последнего времени, из которых один рационалистического, другой материалистического характера. Молодой философ князь С. Т-кой издал в прошедшем году книгу: „Метафизика в древней Греции “. Цель этой книги – изъяснить происхождение христианской религии. Откуда же он ее производит? Вообще, по следам Гегеля, из древних языческих религий и философских учений. В частности, учение о воплощении Сына Божия он производит из языческих мифов о превращении богов, почитание Божией Матери – от чествования Афродиты и Венеры, святых – от боготворения героев, христианские храмы – от языческих, иконы – от идолов, богослужение – от языческих культов, таинства – от мистерий10. Разумеется, он не обращает должного внимания на божественное откровение Ветхого Завета, составляющего первые основания христианской религии.

А вот и другой пример направления материалистического. Профессор Киевского университета Т-в прочел 13-го сентября прошедшего года студентам медицинского факультета вступительную, т. е. руководящую лекцию о происхождении человека от обезьяны (учение, осужденное уже и в Европе). Выставив для научного сравнения скелеты человека и гориллы, профессор с особенною подробностью остановился на анатомических доказательствах того, что на теле человека некогда был член, долженствовавший составлять для него особое украшение, – какой бы вы думали? -хвост! В области религии, на месте святе, по слову Спасителя, за беззакония человеческие может появиться мерзость запустения (Мат. 24, 15), т. е. отсутствие благодати Божией и вселение темных сил; но мы видим, что и в благородной области человеческого знания может быть своего рода мерзость запустения, т. е. утрата здравого смысла и сознания человеческого достоинства с стремлением приложиться скотом несмысленным и уподобиться им, что, по слову псалмопевца, делает человек в чести сый (Пс. 48, 13), между прочим надмевающийся и своею ученостью. К какой категории наших мыслителей отнести гр. Л. Толстого, я уж и не знаю. У него все есть: и возмущение против Господа Бога с отвержением догмата о личном бытии Его, и искажение Христова Евангелия, и вражда против церкви, и хула на таинство Евхаристии, и извращение коренного принципа христианской нравственности о борьбе со злом, и упразднение веками утвержденных общественных отношений, и разрушение семейной жизни, и пр. Это движимое сатанинскою гордостью полное отрицание всякой истины и христианской, и философской. История нашего просвещений этой личности, воплотившей в себе все роды лжи нашего времени, приищет подобающее название. Говорят, что сочинения гр. Л. Толстого с восторгом принимаются в Европе и Америке. Что же из этого: это не мешает нам иметь о нем свое мнение, и видеть в нем злейшего врага церкви. Разве мало ныне, в наш век неверия, гениальных лжеучителей и безнравственных писателей, которые пользуются всемирною известностью?

II.

Всмотримся ближе, как мы последовательно дошли до такого печального положения. Нас привели к нему два наших заблуждения, или два ложных, отчасти уже нами самими установленных, взгляда: во-первых, на значение христианского учения в деле научного знания и образования, и, во-вторых, на значение философии как вообще в области знания, так и в отношении ее к христианству.

Мы не можем пожаловаться на невнимание нашей школы к делу преподавания христианского учения под именем Закона Божия. У нас составлены по этому предмету обширные программы, напечатано много разнообразных учебников, установлены строгие экзамены, в способных законоучителях нет недостатка; а между тем надлежащего влияния веры на образование, особенно высшее, мы не видим, так как неверие распространяется. Отчего же это? – Оттого, во-первых, что мы слишком позаботились заключить учение Христово в школьные формулы и сделать его предметом буквального изучения; оттого, что от заучивания, репетиций (угрожаемых худыми баллами) и экзаменов у учащихся не остается времени для чтения и размышления; оттого, что мы не водим, по слову пророка Исайи (Ис. 55, 1), жаждущие души на источники вод, не напояем их духом и силою слова Христова (Иоан. 6, 63), благодатными внушениями и наставлениями святых отцов и учителей церкви (заключив все сведения о них в немногие краткие школьные биографии); оттого, что не вводим их в светлый мир подвижников и мучеников Христовых, открытый нам в принятых церковью „житиях святых» (заменив их искаженным переводом с славянского языка и сокращениями). Здесь пренебрежены непременные условия воспитания христианских детей в духе веры и благочестия. Затем, мы усвоили себе мысль, что христианское учение только и нужно почти для одного детского возраста, приняв за истину известный афоризм: „религия есть дело сердца». Мы упустили из виду, что религия христианская имеет две стороны, что она есть не только дело веры, но и высочайшее рациональное учение, объемлющее все области человеческого знания и мышления, и проникает все отношения и проявления нашей жизни. Нет вопроса метафизики, который не подлежал бы суждению с христианской точки зрения и на началах христианских; нет отрасли в учении о праве и в законодательстве, которая не нуждалась бы в проверке христианским взглядом; нет положения в политической экономии, которое не имело бы соприкосновения с христианскою жизнью; нет области в истории и отдела в науках естественных, которые не могли бы быть освещены христианством. В народе христианском христианские воззрения должны лежать в основаниях каждой науки, имеющей предметом вопросы разумной человеческой жизни. Отсюда понятно, что все наставники в христианских училищах должны быть прежде всего глубоко просвещенными и разумно убеждёнными христианами, потом уже специалистами по каждой отдельной отрасли знания. Если не успело христианское училище положить в основание сообщаемого им образования начал христианских, то на место христианства непременно вторгается философия со своими началами знания, потому что только эти две науки с высшего взгляда обнимают все области знания. Так как у нас нет двух, или нескольких умов, из которых каждый шел бы своею дорогою, не мешая другому, а один ум; то этот единственный разум, которым обладаем, оказывается в деле высшего знания или верным божественному откровению, или изменяет ему и идет на распутье философского знания со всеми его крайностями и опасностями. Это мы у себя и видим. В одном высшем учебном заведении на кафедре философии у нас сидит крайний рационалист, а в другом крайний материалист, и ни тот, ни другой не знают, как должно, христианского учения. Юношам предоставлена свобода усваивать себе те или другие воззрения и свободно относиться к христианскому учению. При обладании в последнее время позитивных и материалистических воззрений, преподаватели из ревностных пропагандистов новых идей, прежде сообщения слушателям содержания своей частной науки, в обширном введении стараются дать ей философскую постановку. И мы увидели философию истории по системе прогрессивного саморазвития человечества, с устранением учения о Промысле Божием, управляющем судьбами мира; философию физики по системе эволюционизма, т. е. образования всей природы самой из себя, без участия силы творческой; – философию права по системе мозгового развития и нервных рефлексов, делающих человека неответственным за преступления; – философию геологии и антропологии по системе первичных формаций представляющих будто бы доказательство происхождения человека из царства животных, вопреки христианскому учению о создании человека по образу Божию. Всеми этими противохристианскими взглядами проникаются юноши со всех сторон. Что же тут сделает один законоучитель, при том заподозренный людьми науки в бездоказательности и легендарности своего учения и своей истории? Его положение сходно с положением апостола Павла в Афинском Ареопаге. Пока апостол говорил ученым язычникам о невидимом Боге, они его слушали, потому что имели сами различных богов и, как философы, искали начала бытия; но когда апостол стал говорить о воскресении мертвых, т. е. об одном из высших догматов христианства, усвояемых верою, ему отвечали: „об этом послушаем тебя в другое время». Результаты этого направления мы видим всякий день. Укажу на два случая. Один молодой человек, получивший в благочестивой семье христианское настроение, утратил его разом в высшем учебном заведении. Каким образом? При одном рассуждении с наставником он привел исторический факт из Библии. Наставник посмотрел на него с глубоким сожалением и сказал: „вы все еще этому верите?» „Одно это слово, говорил молодой человек, как отрезало из моей жизни все мое прошедшее, когда я жил под благотворным влиянием веры». Другой случай. Прошедшим летом пришла ко мне вдова мещанка, и плачет горькими слезами. „Что с тобой», спросил я. „Вступитесь, владыко, в мое горе. Я осталась вдовою с двумя мальчиками и с самыми скудными средствами. Душу свою я в них положила; работала для них, учила их молитвам, водила в церковь: мальчики были добрые, кроткие, послушные. Но я отдала их в гимназию; другой год они там учатся,– и когда приходят домой, так они кощунствуют и богохульствуют, что мне и страшно, и горько, и я не знаю, что с ними делать; поговорите вы с ними». „Ну, голубушка, отвечал я ей; мне так же это горько, как и тебе, а помочь нечем; мое слово тут не поможет». – Ясно, что дух неверия заразил наши учебные заведения от высших до низших. Долго нам придется, как говорят наши ученые, нелюбящие выражаться по-русски, дезинфицировать их.

Из сказанного видно, что мы пострадали в деле нашего образования оттого, что уклонились из области веры в область разума, или философии. Спрашивается: как мы допустили это уклонение и дошли до отрицания веры? Странно; это уклонение усиливалось наиболее тогда, когда и самого имени философии у нас почти не было слышно, когда из самой классификации университетских факультетов исключено было даже имя философского. Но именно тогда, когда мы думали, что изгнали эту зловредную науку за пределы нашего отечества, она и работала у нас во всю силу, только под другим именем. У нас пошло в ход имя „наука». „Наукою признано, наукою решено», вот фразы, которыми у нас обозначалась всякая новая мысль, отличная от христианских, и даже противоположная им. Мы думали, что все эти мысли заимствуются из точных, на неоспоримых фактах основанных, наук естественных, а между тем это идеи философские. Самые любимые мысли наших ученых: о свободе совести и печати, о равенстве перед законом, о равноправности граждан, о невменении преступлений, об оптимизме и пессимизме, о происхождении и цели мира, и пр.– все эти мысли из каких наук естественных могут быть выведены? Из физики, химии, анатомии, физиологии, зоологии? Нет это мысли философские. Это, не говоря о внутреннем качестве мыслей, видно даже из того, что все они существовали в философии разных времен и народов задолго до того развития наук естественных, какое, видим мы ныне. Они только перемешаны, или привязаны к предметам естествознания в качестве общих начал, или общих выводов. Итак, под именем всеобъемлющей „науки» и в сопровождении частных наук положительных, прокрадывалась к нам философия разных систем во все время наибольшего распространения у нас образования. Правда мы нехотя признали и открыли кафедры по некоторым частным отраслям философии, каковы: логика, философия права, или этика, история философии; теперь у нас в моде психология, разбавленная гипнотизмом и спиритизмом; но наша ошибка состояла в том, что мы не признали открыто философии (исключая духовные академии), в качестве науки самостоятельной, с определением ее содержания, источников ее познаний, способов исследования разных ее систем, а главное, отвергли метафизику, столь близкую к содержанию христианского учения, по рассматриваемым ею вопросам. Если бы мы все это удержали из веками испытанной системы образования, не только зрелые люди, но и наши юноши узнавали бы, какого направления идеи идут к нам из-за границы, чем они отличаются от прежде бывших, какие в них достоинства и недостатки, где кроется ложь и как с нею бороться. К увеличению нашего несчастья, мы вообразили, что молодым людям и по философии, как по другим наукам, довольно послушать лекций наставников и приготовить к окончанию курса на выдержку разбор какого-нибудь отдельного трактата из древней, или новой философии; мы вообразили, что можем воспитать сильных мыслителей без упорного, многолетнего труда в составлении под руководством опытных умов, собственных самостоятельных сочинений по предметам философии. Отсюда и произошла эта легкость, удобопреклонность и непоследовательность наших молодых умов последнего времени. Отсюда произошли у нас философы в роде князя Трубецкого и Владимира Соловьева, который начал своеобразными философскими трактатами о богочеловечестве, продолжал исследованиями о развитии христианских догматов, а кончил увещаниями русскому народу соединиться с католиками и подчиниться римскому папе. Еще горе: при безусловной вере во всестороннее превосходство европейского образования, мы поставили законом лучших наших молодых людей посылать в Европу для окончательного образования, не вооружив их дома искусством строгого мышления, основательным знанием философии и особенно православного богословия, которое, скажем кстати, одно может установить правильные отношения христианского учения к философии, так как католичество ее гонит, а протестантство ей подчиняется. Вот эти-то молодые ученые привозили нам из Европы каждое десятилетие последние философские воззрения новейших мыслителей, и без разбора и критики награждали ими наши учебные заведения и общество. Теперь наша свободная пресса в разных трактатах и художественных произведениях толчет и мелет эти разнообразные учения и мелкими дозами раздает их нашему православному народу. Последнее зло, которое водворилось у нас от недостатка основательного рационального образования, это анархия умов, т. е. неспособность людей ограниченных и мало развитых, признать превосходство над собою умов первоклассных и подчиниться их руководству. У нас все мыслители, все писатели, все в праве обо всем говорить и всех учить. Отчего это происходит? Оттого, что школа не сортирует воспитанников по силе мышления, а только по количеству набранных сведений и по детскому аттестату зрелости. Кому в школе не дали понять, что он недалек по силе разумений в сравнении с лучшими своими сверстниками, тот весь век свой будет думать о себе больше, чем следует. Это особенно заметно у нас в авторстве и писательстве. Кто у нас не считает себя способным быть корреспондентом и даже редактором газеты или журнала? На днях приходит ко мне юноша и просит походатайствовать о разрешении ему издавать в Харькове еженедельный сборник сведений по разным отраслям промышленности. Спрашиваю его: где вы окончили образование? – Ответ: в уездном училище. Вот как мы уронили значение писателя и издателя, который предназначается быть руководителем общества!

Теперь мы подошли к самому трудному вопросу. Философия для христианского народа при движении его к просвещению, как мы видели, наука необходимая и неизбежная, но она же наука и крайне опасная, как мы видим по своему горькому опыту. Можно ли, и как можно согласить ее с христианством и сделать истинно полезною? Можно, и не трудно, если мы возвратимся к руководству и преданиям православной церкви, которые забыли и которыми пренебрегли. Для этого нужно усвоить взгляд древней вселенской церкви на отношение философии к христианской религии и воспользоваться наставлениями и примерами наших святых отцов.

Церковь с самого начала своего устройства строго различала два мира – древний, языческий, или, как ныне говорят, классический, и новый христианский. В первом она указывала бедственное положение человечества, жившего с одним своим поврежденным разумом и погибавшего в заблуждениях и пороках; во втором – она с торжеством усматривала возрождение человечества верою Христовою и призвание его к истинному свету богооткровенного знания и благодатным началам жизни. Но в то же время, по убеждению, что и в мире языческом были Богом же дарованные человеку при сотворении силы разума, способного к высшему знанию, – иначе этот мир не был бы призван к вере во Христа, – церковь относилась с уважением к великим умам мира классического и честному стремлению многих из них к исканию истины. Но твердо хранились в церкви два принципа: в мире языческом она признавала неограниченную и для него неизбежную свободу мысли) в христианском, напротив, требовала безусловного владычества веры. Иначе и быть не могло без опасности разрушения самой церкви. Древние христиане в самые просвещенные времена церкви были убеждены, что спасение и всякое духовное совершенство человеческое могло быть достигаемо только в лоне церкви. Были прения, была борьба с еретиками, но не было слышно между христианами вопросов, какие ныне слышим: – почему тому, или другому в церкви нужно верить только по учению Христа и свидетельству Его апостолов; не было мнений, что надо в догматах веры сначала убедиться, силою философских доводов и доказательств; что в деле веры каждому позволительно иметь свое мнение; а не было всего этого потому, что не было признано за разумом права призывать к своему суду догматы и тайны веры и дела церкви. Все это имело место только у неверующих, желавших принять христианство и убедиться в его истине. Притом и при вступлении неверующих в церковь, главную силу убеждения имели благодатные дарования, чудесные знамения и чистая жизнь христиан, а не доводы разума. Для рожденных же в христианстве, крещенных, удостоенных общения с верными в молитвах и таинствах с детства, только церковь была признана безопасным местом воспитания; прежде всего ее учение и наставления были сообщаемы детям, и ее уставами они были руководимы с ранних лет жизни. Это и было осуществление завета Самого Основателя церкви Иисуса Христа: „создам церковь Мою; устрою двор овчий, соберу в него овец Моих, которые будут слушать гласа Моего; удалю от него волков и наемников. Я насадил виноградник, и оплотом оградил его, и ископал в нем точило “. А мир классический был за оградою церкви; от него защищали родители и учители юных членов церкви. Всякий, кто вредил цельности и чистоте веры молодых умов, был признаваем тем соблазнителем, которому, по слову Христову, лучше было бы с камнем на шее потонуть в пучине морской. Легко усвоялось умом возрожденного человека и ложилось на его сердце учение христианское. Вдохновительно на него действовали примеры добродетелей Самого Господа, мучеников и подвижников. Ревность по вере и жажда совершенства становились душей молодых поколений, упражнение в христианских добродетелях – молитве, послушании, воздержании, терпении, самоотвержении, очищении сердца, и затем сознание внутренней силы, духовной цельности, мира сердца и радости о Дусе Святе становились для молодых людей оправданием и доказательством Христовой истины и благотворности христианских начал жизни. Тогда юноша становился человеком убежденным. Языческие мифы (предмет уважения современных ученых) естественно представлялись ему баснями; суеверия были ему противны; гордость философов была для него признаком невежества; противоречия в их системах – доказательством их неспособности к познанию истины; плотские языческие удовольствия были для него омерзительны; он становился недоступным обольщению, соблазну и совращению. Тогда только он мог смело и беспристрастно смотреть на хорошие стороны мира классического и находить в нем и оценивать произведения великих умов. Поэтому мы постоянно читаем в биографиях великих писателей и учителей церкви: „он был рожден от благочестивых родителей, обучен в доме их божественному писанию и добродетели, потом отдан был в афинское, антиохийское или александрийское училище, или к ритору для обучения философии, медицине, адвокатуре или красноречию“. Христианские наставники снабжали юношей указаниями, как они должны были пользоваться языческими писателями. Так учились в Афинах два друга – Василий Великий и Григорий Богослов, посещавшие во время учения только школу и храм христианский. Так и Иоанн Златоуст учился красноречию у языческого ритора Ливания, – и все они, и подобные им светила церкви, принесли ей в дар, на служение и на защиту, приобретения человеческого ума и знания. Вот законные отношения веры к философии и человеческой науки к церкви.

То ли мы видим теперь в нашем образованном обществе? В его сознании совсем нет различия двух не соединимых миров – классического и христианского. Мир языческий вторгся в него со всеми своими свойствами и принадлежностями. Философские идеи перепутались с христианскими и возобладали над ними. После буквального изучения Закона Божия в школе, о приобретении более глубоких познаний в учении и истории христианства, путем чтения и размышления никто не заботится. По самым существенным вопросам нравственной и общественной жизни разномыслие невообразимое, и гордость непомерная. Языческие удовольствия и пороки овладевают молодыми людьми с самых ранних лет; о христианских подвигах и помину нет.

Чего же может ожидать церковь от такого общества? Она для них не нужна, и они для нее потеряны.

Но мне скажут, что ученых, враждебно расположенных к церкви, у нас не много, что большинство образованных людей считает себя расположенным к церкви, и исполняет многие христианские обязанности. Так, но посмотрите, какой дух господствует в этом большинстве? Какое настроение обнаруживается в умственной деятельности этих образованных людей? Сознание принадлежности их к церкви, как дому Божию, где все установлено властью божественною, где, по Апостолу, они должны быть чадами послушания (1Пет. 1, 14), откуда они должны ждать себе духовного озарения и нравственного руководства, – это сознание в них затемнено, или совсем утрачено. Они господственно относятся к церкви. Они считают себя в праве веровать по выбору, как в книги слова Божия и в христианские догматы, так и в силу церковных уставов. Они предъявляют ко всему в церкви сомнения и возражения; на предметы веры требуют доказательств не догматических, преподанных Христом Спасителем и апостолами и представляемых историей веры и церкви, а философских, т. е. основанных на началах разума. Они требуют в церкви реформ, согласных с духом времени и применительно к порядкам светской жизни. Их главный характер – любопрительность и отрицание. Утратив веру Божию (Мар. 11, 23), т. е. даруемую возрожденному человеку благодатью Святого Духа, потеряв тонкий слух и уши еже слышати глас Господа и Спасителя из людей духовных, по слову Апостола, они стали людьми душевными, которые не приемлют яже Духа Божия и силы веры не могут разумети (1Кор. 2, 14). Итак, это большинство образованных людей; сомневающихся, спорящих, самомнительных и своевольных, есть враждебная сила, разлагающая нашу жизнь церковную и народную; и чем больше растет это общество (а оно растет быстро), чем глубже проникает оно в народные массы, тем вреда от него и опасности больше.

Отсюда видно, что христианским юношам с самого начала рационального образования их наставниками должно быть объяснено, что при единстве предметов, которыми занимаются христианское учение и философия, есть между ними существенное различие в источниках и способах приобретения познаний, в качествах и сумме познаний, приобретаемых из тех и других источников. Христианскому юноше должно быть внушено, что познания мира классического заслуживают внимания и уважения, а к познаниям христианским должно относиться с благоговением, что первый мир есть мир человеческий, земной, преисполненный всякого рода недостатками, второй – мир божественный, обладающий величайшими совершенствами и руководящий к познанию истины вечной, небесной. Таким образом юноша, как философствующий христианин, будет знать, что решающий голос в высших вопросах знания принадлежит христианству, но философии принадлежит голос вспомоществующий, – через изъяснение естественных законов природы и жизни человеческой, – разумному и отчетливому усвоению учения божественного откровения. Итак, скажут, философия лишается свободы мысли, должна быть порабощена христианству и быть, как думали в средние века, служанкой богословия (ancilla theologiae)? Нет; философия своевольна, ее поработить нельзя, но следить за нею и пользоваться ею можно. Философ – христианин, всегда спокойный и миролюбивый, стоящий в средине между учением веры и усилиями философии, в праве и может и должен, по Апостолу, все испытывая, удерживать только доброе. Философия всегда может представить ему ценные материалы знания природы и жизни человеческой по вопросам, которых не касается божественное откровение, и уяснить самые способы сближения их с христианством. Результаты этого сближения и составляют сумму, или систему христианской философии, – содержательную и самостоятельную, признанную православною церковью и в ней существующую. Такие философы (а они у нас есть, только поставлены в тени) для православной церкви и нужны, и желательны столько же, сколько ныне существующие у нас философы-язычники и не нужны, и вредны. Философы христианские, превосходя силою умственного развития легко образованное и полуобразованное общество, и сами не будут и другим не позволят глумиться над православною церковью, или относиться к ней легкомысленно. И это умственное отчуждение от церкви нашего образованного общества, о котором мы теперь рассуждаем, пройдет, как временное болезненное явление.

III.

Но нигде так ясно не обнаруживается отчуждение большинства наших образованных людей от церкви, как в их практических отношениях к ее уставам и правилам жизни. Как в области учения веры они привыкли обращаться с священными догматами только как с религиозными мыслями, которые могут быть обсуждаемы и видоизменяемы по произволу: так и на православную церковь они смотрят как на религиозное учреждение, каких в мире много, и полагают, что к ней можно относиться свободно, т. е. как вздумается. В догматы они верят по выбору, а к уставам церкви относятся по своему вкусу. Но «кто верует по Символу, тот знает, что исповедание и усвоение священных догматов веры есть приобретение, по выражению апостола, ума Христова (1Кор. 2, 16), т. е. тех истинных понятий о Боге, мире и человеке, которые сообщил нам Сын Божий, как Он Сам сказал: вся, елико, слышах от Отца Моего, сказах вам (Иоан. 15, 15). Так же и верующий во святую, соборную и апостольскую церковь знает, что она есть град Божий, ему же художник и создатель Бог (Евр. 11, 10), что здесь человек духовно рождается, воспитывается и приготовляется к вечной жизни, что здесь единая власть и распоряжения Домовладыки Христа. Здесь все дышит и живет Духом Божиим; в каждом установлении и упражнении сокрыта Его благодать, освящающая и животворящая верующую душу. А цель всех церковных установлений и действий – ввести нас в любовь Христову и союз со Христом, дабы, по апостолу, вселился Христос верою в сердца наши (Еф. 3, 17), чтобы мы могли жить Его жизнью, быть сильными Его силою, по слову Его, без Мене не можете творити ничесоже (Иоан. 15, 5). Потому церковь и именуется нашею Матерью и руководительницею, направляющею каждый шаг наш в нравственной жизни по божественному порядку духовного воспитания. Все это наши образованные люди слышат в уроках Закона Божия, но на практике именно так относятся к церкви наиболее наши неученые, простые люди, усвоившие эти отношения путем тысячелетнего предания, и на опыте изведавшие силу и благодатное действие на души их церковных уставов и учреждений. Ими руководит величайшая сила убеждения – духовный опыт, которого наши образованные люди знать не хотят.

Что такое духовный опыт? – Опыт вообще есть исполнение на деле нашей мысли или желания, сопровождаемое сознанием и ощущением того состояния, в которое мы при этом приходим. Таково напр. ощущение довольства и подкрепления сил по принятии пищи, таково ощущение страдания при полученном ударе, или падении. Это опыты телесные. Опыты Душевные: – гнев по поводу оскорбления, радость при обращенных к нам выражениях любви и дружбы, наслаждение при созерцании природы и произведений искусства и т. под. Сколько мы имеем опытов в продолжение дня, столько же проходит в нашем теле и сердце разнообразных ощущений. Повторение опытов производит влечение к предметам приятным и отвращение от неприятных. Частое повторение производит навык, или привычку, а добрая привычка, облегчающая труд и поддерживающая постоянство в деятельности, обращается в добродетель. Эта азбука практической жизни, по общности законов, действующих во всей природе нашей, имеет полное приложение и к нашей духовной, христианской жизни. Торжество духа при победе над страстью и по совершении подвига воздержания, утешение в скорби после усердной молитвы, успокоение совести после исповеди, умиление при воспоминании страстей Христовых, восторженная радость в светлое воскресенье, – это опыты духовные. Кто с ними знаком, тот имеет понятие о духовной жизни; кто их часто повторяет, тот входит в эту духовную жизнь и получает к ней влечение; кто ее полюбил, тот стал на путь духовного усовершенствования и спасения. Вот нравственный путь, которым и при недостатке научного образования тысячу лет идет наш православный народ. Вот почему он любит храмы, терпеливо выносит продолжительный молитвенный труд и бдение; вот почему он чтит своих пастырей, как руководителей в его духовных упражнениях, и крепко хранит свои благочестивые обычаи. Человеку, утратившему склонность к духовным упражнениям, он говорит: ты Бога забыл, ты церкви Божией не знаешь. Этим простым словом он выражает ту психологическую истину, что кто духовных опытов чуждается, кому они тяжелы и противны, тот чужд жизни духовной, тот плотской человек.

Вот эту-то духовную грамоту и забыли наши образованные люди. У них установились свои предания, свои обычаи, свои вкусы, и свои взгляды на наши церковные учреждения.

Три главные учреждения существуют в нашей православной церкви для религиозно-нравственного воспитания чад ее: богослужения, праздники и посты. Ко всем им своеобразно относится большинство наших образованных людей.

От богослужения отделило их прежде всего заимствованное у иностранцев распределение дня, не соответствующее часам, назначенным церковью для богослужений утренних и вечерних. Это отступление от наших древних обычаев само по себе не имеет особенной важности, но оно дало повод к оправданию уклонений от богослужений. „Мы не успеваем ко всенощной, мы в это время обедаем; мы не успеваем к литургии, потому что поздно ложимся спать и поздно встаем». Что в этом слышится? Предпочтение житейского обычая нравственному закону, нежелание хотя бы для нескольких дней в году сделать уступку из порядка домашнего в пользу порядка церковного и общенародного, а главное, нехотение понудить свою плоть – принести жертву в пользу духа. И этот предлог к уклонению от богослужения производит гибельные последствия. Всенощные бдения (мы не говорим уже о заутренях) наша публика совсем оставляет, довольствуясь редким посещением литургий, которые совершаются в угоду ей чуть не после полудня. А уклонение от всенощных сопровождается величайшим нравственным ущербом. На этих богослужениях в умилительных песнопениях и обрядах пред духовными очами молящихся проходит вся история домостроительства нашего спасения. Здесь, согласно с праздниками, воспевается дивное чудо милосердия Божия, явленное в воплощении Сына Божия, подвиги и страдания, подъятые Им в земной жизни для нашего спасения, чудеса Его всемогущества и дела Его божественной любви к человечеству, снисхождения и жалости к грешникам, торжество Его истины и правды, Его таинственное уничижение и крестные страдания, слава Его воскресения и торжество победы над смертью и адом. И все это сопровождается умилительными, Духом Божиим внушенными святым отцам нашим, изъявлениями и выражениями любви и благодарности, печали о грехах наших, и радости о дарованном нам спасении. В этих богослужениях воспевается божественное достоинство и добродетели пресвятой и пренепорочной Девы Марии и подвиги святых угодников, с призыванием их небесного взора на бедственную жизнь нашу и участия в наших нуждах и печалях. Понятно, сколько благодатных впечатлений, самых живых и разнообразных, сколько добрых мыслей и побуждений в течение года получает посещающий эти богослужения, и сколько теряет тот, кто их не знает, и время для них определенное отдает своим телесным потребностям, или просто – лени и праздности. Как горько слышать: „мы в это время обедаем». Но, что особенно жалко: детей лишают этих богослужений, столь могущественно действующих на чистые детские сердца. Кого из нас родители в детстве брали с собою в церковь к утреням, или всенощным, те до старости с любовью хранят воспоминания о детских впечатлениях, какие они испытывали в праздники Рождества Христова, Крещения, Вербного Воскресенья, страстной седмицы, святой Пасхи и другие. Но что знают и чем пользуются дети простых людей, того лишают своих детей родители образованные. У последних готово в этом оправдание в виде мысли, занятой у протестантов: „наши дети малы, они еще не понимают богослужения “. Их родители сами не испытали, потому и не знают, что дети первоначально принимают влияния веры не в познаниях, а по действию благодати Божией на души их, силою религиозных впечатлений. Эти впечатления не будут иметь места в душах детей и много понимающих, но уже успевших отдать свое сердце другим склонностям и свою любовь иным впечатлениям. Когда Господь говорил родителям: „пустите ко Мне детей и не препятствуйте им“. Он не для уроков и толкований звал их к Себе, а обнимал и благословлял их. А кто объяснит силу этого божественного объятия и благословения?

„Мы бываем у обедни, говорят образованные люди, но у нас так дурно поют, что невозможно молиться». Эти слова опять обличают утрату духовного ведения и опыта. Правда, стройное пение благотворно действует на душу при богослужении, сопровождая музыкальными мотивами духовное содержание песнопений, когда не закрывают слов фугами и руладами. Но кто знает, что теплая молитва есть дар Божий, что молитва есть духовный труд и движение к общению с Богом, что от великого таинства, совершаемого в литургии, исходит небесный свет, озаряющий души молящихся; кто знает все это, тот не поставит посещение литургии в зависимость от искусного пения. Кто только для него ходит в церковь, тот на пути к превращению богослужений в музыкальные собрания, как это бывает в храмах западных христиан. Но, кто за литургиею, заняв в церкви скромное место, не смотря по сторонам, молится в духе мытаря: Боже, буди мне милостив грешнику, тот выходит и из деревенского храма утешенным, хотя бы литургию совершал престарелый священник и пел за него один псаломщик. Но мы видим, что отбившимся от церкви христианам и хорошее пение не помогает. Можно ли без душевного страдания видеть напр. такую картину, какая представляется в храмах в высокоторжественные дни за литургиею, совершаемою даже и епископом, разумеется при стройном пении? Передняя часть храма перед алтарем очищена от простого народа и ограждена решеткою; пол, устлан коврами, ожидаются избранные люди к литургии и молебствию. Прочитали Евангелие, пропели Херувимскую песнь, совершено таинство, нет никого, или есть два-три добрых человека. Только во время пения причастного стиха собирается избранное общество. Начинаются приветствия и разговоры, которые не прекращаются и во время молебна. Поговорили и ушли, не сотворив на себе, как должно, и крестного знамения.

По отношениям нашей публики к богослужениям можно уже судить и об ее взглядах на праздники. Богослужение составляет главную часть праздника; если к нему нет внимания, то может ли быть забота о проведении целого праздника по заповеди, как дня, посвященного Богу? Мы справедливо скорбим, что простой народ предается в праздники излишествам и разгулу; но ни один крестьянин не скажет, что он прав в этом отношении, и что он не грешит, оскорбляя праздник. Но истинно современный человек уничижает праздники с сознанием, по принципу. Он признает их совсем лишними; время, посвящаемое праздникам, считает потерянным для народного хозяйства, и желает, если не совершенного уничтожения их (так как де за них крепко держится суеверный народ), то по крайней мере сколько возможно большего уменьшения числа их. Этот крайний взгляд современных мыслителей, может быть, и бессознательно разделяется и осуществляется обществом и не доходящим до крайних воззрений, но утратившим сознание христианского долга. И как, нарочно, как бы с издевательством, в самые священные часы наиболее великих праздников им устраиваются разнообразные увеселения, оскорбляющие христианское чувство. Мы знаем примеры устройства спектаклей в навечерие Воздвижения Креста Господня, балов накануне Богоявления, приглашения целого общества большого города из церкви в светлый день на разговенье тотчас после заутрени, когда уже начиналась ранняя литургия. А кому неизвестно это обычное беснование под новый год в разных собраниях, эти самоуверенные восклицания о прогрессе и грядущем благоденствии, эти шумные благожелания без мысли о Боге, в руке Которого жизнь наша, без страха может быть грядущего на нас гнева Божия за грехи наши, об избавлении от которого в новолетие так горячо молится церковь. Но недавно в служебном мире явился новый обычай, оправдываемый новым предлогом к уклонению от христианского препровождения дня Господня. Говорят: „мы в будни много работаем на службе: нам только и отдохнуть в праздник». И, не разбирая дня, накануне праздников (так как в самые праздники неудобно, потому что на утро надо идти на службу) раскрываются зеленые столы и начинаются всенощные попойки.

Легкий взгляд нашего образованного общества на посты мы все знаем. Каждого в нарушении церковных правил относительно постов судит своя совесть. Мы отметим только, как под влиянием протестантских воззрений умалено и уничтожено в сознании нашего общества истинное значение постов. Толкуют только о том, что мясной бульон легче для желудка, чем жирные постные пироги и красная рыба; как будто церковь в учреждении постов имела в виду только гигиенические условия пищеварения, а сами православные, изобретающие в посты тяжелые блюда, как будто правы перед законом. Но о благоговейном преображении поста в духе покаяния и собранности мыслей, об отречении от удовольствий и суеты мирской для благочестивых занятий, о борьбе со страстями плоти, о послушании церкви, о единении со всеми ее членами в общем подвиге для взаимного ободрения и охранения от соблазнов – и речи нет. Посмотрите, как в великий пост в обществе людей образованных плоть, по народному выражению, и рвет и мечет, стесняемая церковными и гражданскими постановлениями: „зачем, говорят, закрыты театры, что в них грешного? Надо устраивать по крайней мере домашние спектакли, или живые картины, пригласить на концерты лучших певцов и музыкантов; а балы с благотворительной целью уже решительно доброе и христианское дело“. Одним словом, тесно и душно привыкшим к развлечениям людям в тишине и молчании и в благочестивом труде, требуемом православными постами. Тесно и духу под этим давлением плоти.

Из сделанного нами краткого обозрения пути, которым пошло сначала и доселе идет наше образование, видно, где мы сбились с дороги.

1. Мы забыли, что нам надо быть народом не только христианским, но и православным. Превращение народа христианского в языческий не оправдает пред историей человечества никакое человеческое мудрование; а утрата воззрений православных есть утрата воззрений истинно христианских.

2. Предки наши допетровского времени спасли нас от покушений римского папы и порабощения нас католичеству, но после Петра мы не умели охранить себя от протестантства, которое в мир христианский растворило двери необузданной свободе разума, а с нею вместе и языческим воззрениям и нравам. Теперь наша очередь отодрать от всех наших христианских понятий прилипшие к ним заблуждения протестантства.

3. Мы отделили науку от веры, вопреки завету единого нашего учителя Христа и Его апостолов, научающих нас при вере и чистоте сердца быть мудрыми яко змия (Мат. 10, 16) во всех движениях мысли и жизни, и не быть детьми по уму (1Кор. 14, 20); следовательно, сопровождать веру всякого рода полезными знаниями, а не отдавать ее в порабощение науке человеческой.

4. Мы не усвоили себе от великих учителей церкви того взгляда на христианское просвещение, по которому на христианство нам указано смотреть с двух сторон: как на положительное учение, хранящееся в его писанных законах и памятниках, и как на живое воплощение его в умах верующих каждого века и поколения. В первом виде оно хранит основания веры, во втором живыми умами оно применяет учение веры ко всем видоизменениям каждого века и его особенностям, одобряя всякую истину и отвергая всякое заблуждение. Заставляя детей и молодых людей изучать буквально писанные наставления и законы веры, мы не заботились о воплощении веры в душах их в качестве полного христианского миросозерцания. Оттого учение христианское остается у нас мертвою буквою, а наука и за нею жизнь идут, как говорит апостол, по направлению всякого ветра (Еф. 4, 14).

5. Мы забыли изречение нашей народной мудрости: „свой ум царь в голове». Мы набиваем головы юношества всякими нужными и ненужными познаниями, не заботясь поставить им во главе многознания крепкий разум, развитый самостоятельным мышлением и упражнениями. Только такой разум может владеть познаниями и упорядочивать их. Он может по приобретенной им любознательности и по окончании школьного учения пополнять для себя то, чего не успела дать ему школа, но без него готовые познания, как наследственные деньги, употребляются без толку и растрачиваются со вредом для их обладателей.

6. Бросая в народ всякого рода ложные мысли путем школы и безнадзорной печати, мы отравляем его, забывая грозное слово Спасителя о соблазнителях. Мы, уверовав в механический прогресс человечества, поддались заблуждению, что и наш народ, требующий еще учения, сам будет выбирать для себя истину из множества сообщаемых ему мыслей противоречивых и ложных, а не те, которые призваны быть его попечителями и руководителями по своему общественному положению. Кто эти руководители? Разумеется, не вся эта ныне пишущая братия, а люди избранные и приготовленные, о которых говорили мы выше. Ни полиция, ни цензура не сделают того, что сделают истинные христиане-философы силою своего авторитета и слова, если будет для них расчищено поприще деятельности от толпы непрошенных просветителей народа. Их мало, это правда. Но скажем современным языком: когда рынок завален дрянным товаром, а требуется лучший, и когда последнего мало, улучшают и усиливают фабричное производство.

7. Наконец, мы опустили из виду, что дурные примеры вредят народу еще больше, чем ложные мысли, и забыли, какое строгое наблюдение за общественными нравами имели наши допетровские предки. Хотя бы совет нашего любимого отечественного мудреца послужил нам в пользу: „там слов не тратить по пустому, где надо власть употребить “.

IV. О религиозном сектанстве в нашем образованном обществе 11

При первом моем чтении в этом почтенном собрании „о причинах отчуждения от Церкви нашего образованного общества» я намеренно отложил до другого времени одну из самых важных причин этого отчуждения, как требующую особого обстоятельного изложения. Я разумею религиозное сектантство в нашем образованном обществе. Прошу позволения этою темною чертою дополнить печальную картину удаления от Православной Церкви наших передовых людей.

Влияние протестантства, как было сказано мною прежде, со времени Петра Великого, поселило в умах первых русских людей, искавших европейского образования, недоверие к нашей Православной Церкви и охлаждение к ней. Но вместе с этим не обнаружилось в них стремления организовать у себя с самого начала особое религиозное общество, с особым исповеданием христианской веры, как это сделали сами протестанты, отделившись от католической церкви. Большинство из них устремилось исключительно за научными познаниями, увлеклось европейскими философскими учениями, и, рабски следуя за ними в течение почти двух веков, оказалось, как мы видели, в области крайнего рационализма и материализма, а затем и неверия. Но такое направление не могло же овладеть всеми без исключения нашими любителями заграничного образования и европейской жизни. Все они были крещены в Православной Церкви, следовательно, получили благодать возрождения, которая не покидает до конца жизни и заблуждающегося христианина и пробуждает его сердце и совесть. Многие из них в раннем возрасте в своих семействах, особенно из старинных дворянских родов, видели примеры благочестия в своих родственниках, познакомились с религиозными впечатлениями, и склонны были так или иначе искать удовлетворения своим религиозным потребностям. А почему не так, т. е. не по духу Православной Церкви, а иначе, т. е. по духу иностранных религиозных обществ пошло их дальнейшее духовное развитие, об этом, как и последствиях этого направления, много и много надо думать. Это направление грозит в будущем неисчисленными бедствиями нашей Православной Церкви и государству, если не будет поворота к лучшему. Если ложно поставленная наука наделала нам много бед, распространяя неверие, то религиозные секты наделают нам их еще больше. Замечено, что от совершенного неверия при благоприятных обстоятельствах возможно обращение прямо к истинной вере, но замена истинной веры лжеучением, порождая в человеке совращенном ложное убеждение, что он вступил на истинный путь и искажая его религиозные понятия, делает трудным, а иногда и невозможным обращение его к истине, особенно при недостатке научного образования. Этою именно опасностью и грозит нашему православному народу распространение в нем религиозных сект, вырывая его из под влияния Православной Церкви, единственной его учительницы и руководительницы в нравственной жизни.

Для более ясного представления этой угрожающей нам опасности, мне кажется, будет полезно: 1) разъяснить обстоятельства, увлекавшие сначала и продолжающие увлекать доселе в секты наших образованных людей; 2) изложить кратко в историческом порядке появление между ними в разное время различных религиозных сект, и, наконец, 3) обсудить ныне существующие между ними секты и влияние их на народ наш.

I.

Крутой поворот, сделанный Петром Великим от древнего строя нашей умственной жизни к европейскому образованию, оторвал от нашего народа передовую и лучшую его часть. От Петра и до последнего времени народ наш, говоря современным языком, походил на железнодорожный поезд, у которого оторвался локомотив. Локомотив полетел вперед, а вагоны стали неподвижно. Народ наш в течение веков воспитался и сложился под влиянием Православной Церкви во всех отраслях своей жизни – от религиозных воззрений до внешнего порядка и обыденных обычаев. Его образование имело характер церковности, заимствованной от греческой Церкви. Он учился по книгам Священного Писания, по тяжелым славянским переводам греческих отеческих творений и не менее тяжелым произведениям отечественной письменности. За немногими исключениями, он не усвоил, как должно, высокого учения своей Церкви, но крепко устоялся в церковной практике. Он в простоте своей думал, что мыслит обо всем умом своей Церкви и смотрит на весь мир ее очами; а потому смущался всем, что от его понятий было отлично и его обычаю чуждо. Поэтому он был не готов к спокойному, разумному и сознательному усвоению европейского образования; он его испугался. Но сколько он был своеобразен и не похож на западных европейцев, столько же эти последние были не похожи на него. Между тем ему предстояло силою внешних обстоятельств переделаться в народ европейский. В большинстве своем он на это не пошел, потому что его к этому не подготовили. Ему не показали просвещения с внутренней, разумной его стороны, не примирили науки с его верою, не пощадили его национальных свойств и вековых обычаев, и он остался неприступным для европейского просвещения в то время, когда передовая часть его переделывалась в народ европейский. Она и переделалась. Это было несчастье столько же для народа, сколько и для передовой его части. Обе стороны взаимно, как не поняли сначала, так и теперь не понимают друг друга. Эта трудная задача примирить обе стороны, выяснить их взаимные отношения и сростить снова обе разорванные части в одно целое органическое тело предстоит нам, вразумленным горьким опытом двух последних веков.

Чем больше с течением времени наши первые образованные люди углублялись в европейское просвещение и европейскую жизнь, тем больше они отдалялись от народа. При блеске европейской цивилизации их родная страна представлялась им дикою и их собственный народ невежественным. Это во многих отношениях было верно, но эти признаки внешней дикости и неразвитости распространили и на нашу веру и Церковь. Вслед за иностранцами, особенно протестантами, они смешали народную веру с суевериями, в уставах нашей Церкви увидели одну мертвую букву, в народных обычаях бессодержательные предания грубой старины. Они стали пленниками Западной Европы в нравственном отношении, отчужденными от своей родины. И могли ли они стать в иное положение по отношению к своей родной земле? Справедливость требует сказать, что это превышало их силы.

Что они видели в Европе и что у себя дома в религиозном отношении? Там у народов всех христианских исповеданий они нашли богатую духовную литературу, к которой им открыло доступ изучение иностранных языков, у нас же видели в этом отношении крайнюю скудость. Могли ли они сидеть за нашими славянскими книгами в деревянных, обтянутых кожею, переплетах с медными застежками, когда им со всех сторон предлагали нарядные благочестивые книжки, написанные изящным языком? Могли ли они сохранить расположение к нашему богослужению, которое переставали понимать, требовавшему продолжительного стояния на ногах, при плохом пении, когда в европейских церквах они без утомления, сидя, могли слушать великолепные органы и красноречивые проповеди? К этому, в оправдание себя, они стали указывать на бедность наших храмов, на необходимость смешиваться в них с простым народом, не знающим приличий. Их сокровище, религиозное чувство, переместилось заграницу; туда потянулось и их сердце.

Удержать их в ограде своей Церкви, разъяснить им внутреннее ее достоинство и превосходство ее учения и уставов пред исповеданиями западными должны были пастыри Церкви, или духовенство; но в каком положении было наше духовенство в петровское время и в течение всего XVIII столетия? Правда, были у нас ученые архипастыри, но крутая реформа лишила и их самих единодушия, и повергла в смутное и тяжкое положение. Достоинство их было унижено недоверием правительства и гласным заявлением в законодательном акт, что „должность их великая, но чести никаковые», и особенно, запрещением при обозрении епархий въезжать в города, и повелением останавливаться за городом в палатках. Тех из них, которые в чем-нибудь обнаруживали особенную ревность и возбуждали недоверие правительства, особенно в бироновское время, брали под арест, подвергали пыткам, лишали сана, заключали в крепости, ссылали в Сибирь. Могло ли в этом положении наше высшее духовенство в глазах наших первых европейцев выдержать сравнение с блестящим положением римских кардиналов, прелатов и ученого сословия протестантских пасторов? От монашества, при общем недостатке образования, трудно было ожидать просветительного влияния, когда число иноков строго было ограничиваемо, монастыри были закрываемы, или обращаемы в госпитали и богадельни, а монахам строго запрещено было иметь в келье перо и чернила. О белом духовенстве того времени и говорить нечего. В школах оно не училось, да и школ для него почти не было. Внешнее положение его было жалкое: оно было скучено в своем сословии без выхода в другие, и лишено освежения притоком новых сил из других сословий. Из него лишние члены отдаваемы были в солдаты, помещики секли духовных лиц на конюшнях, за проступки сажали священников на цепь и били, за неслужение царских молебнов тысячами ссылали в Сибирь. Мог ли такой разгром духовенства, такое и унизительное его положение и бедность не возбуждать в высших наших сословиях пренебрежения к нему? От того то до недавнего времени в домах образованных людей лиц духовных не пускали дальше передней, исключая времени совершения треб. По внешней бедности и внутренней неразвитости духовенство совсем было чуждо нашему образованному обществу. При всем этом можно ли было думать о каком-нибудь влиянии его на передовое общество, терявшее расположение к своей Церкви? Только дворяне, не вкусившие еще европейского просвещения, и из последних избранные люди, понимавшие неестественное положение дела, вместе с духовенством и простым народом жили церковною жизнью по старым преданиям в ожидании времен лучших. Отсюда ясно, что к европейскому образованию вместе с передовыми сословиями, и еще раньше, надобно было двинуть и духовенство, чтобы оно могло стать в уровень с требованиями времени и своим руководством предохранить новое образованное общество от увлечений чужими религиозными идеями и обычаями, но этого не случилось. При Екатерине II это ложное положение было понято и детей духовенства стали силою загонять в школы, но дело шло туго. Только при Александре I духовенство было призвано, как должно, к научному образованию, но самое дорогое время для уравнения его в умственном отношении с образованным обществом было упущено.

Нечто вроде каменной стены воздвигло между нашею Церковью и образованным обществом предпочтение иностранных языков своему отечественному и незнание языка богослужебного. Всем известно, как сначала шло и как теперь еще идет начальное воспитание в наших высших кругах. Иностранные бонны, гувернантки и гувернеры доселе еще властвуют над малолетними детьми нашего образованного общества: чистое произношение детьми иностранной речи, по которому в Европе не могли бы отличить русского человека от местного жителя Франции, Германии и Англии, доселе озабочивает великосветских родителей больше, чем основательное усвоение и знание родного языка. Мне очень было прискорбно, когда в одном дворянском богатом семействе четырехлетний мальчик на вопрос мой, сделанный по-русски, отвечал мне: ich will nicht. Спрашиваю родителей: зачем вы учите мальчика немецкому языку, не давши ему выучиться говорить по-русски? Мне отвечали: „чтобы в раннем возрасте усвоил правильное произношение. Потом будем учить языкам французскому и английскому; а по-русски говорить потом сам выучится». Это напомнило мне откровенное признание одной великосветской дамы, которая в разговоре со мною, утомившись сочинением русской речи, сказала наконец: „знаете что, когда я говорю по-русски, мне даже зубы больно».– Но по психологии известно, что человек на том языке мыслит, который лучше знает; следовательно, на привычном чужом языке легко читаются иностранные книги, и легко усвояются чужие мысли. Вот почему, когда духовенство наше ожило в деле образования, когда наша духовная литература богатеет с каждым днем, у великосветских людей наших русские духовные книги вываливаются из рук. Но что сказать о языке славянском? Относительно его и от благочестивых образованных людей наших мы слышим жалобные вопросы: „Когда же наше богослужение и молитвы переведут на русский язык? Мы их не понимаем». Им дела нет до того, что славянский язык имеет высокие качества, наиболее соответствующие богослужению; что весь славянский православный мир молится и слушает богослужение на этом языке; что этот язык составляет живую связь между славянскими племенами; что замена славянского языка русским в наших храмах оттолкнет от Церкви весь наш простой народ; для них все это не важно. Несчастье в том, что с детства не познакомили их с языком славянским, и теперь они готовы учиться скорее санскритскому языку, чем славянскому, потому что изучение первого все таки имеет для них научный интерес; а зачем изучать свой старый язык, когда пора его бросить?

Не забудем при этом, что иностранные воспитатели, обучавшие русских детей своим языкам, не могут не влиять на их религиозные воззрения при той разности, которая существует между их исповеданиями и православною верою, и при ежеминутном общении с детьми. Их религиозные мысли высказываются ими невольно, их поведение и примеры у детей перед глазами. Сравнительная легкость внешних религиозных обязанностей, какие возлагаются на иноверцев, особенно протестантов, их исповеданиями, пред трудами, требуемыми уставами и богослужениями нашей Церкви, соблазняют детей, и впоследствии производят в них охлаждение к Церкви и недовольство ее учреждениями. Многие воспитатели, по чувству чести, так как им доверены православные дети, не касаются религиозных верований своих воспитанников, и даже стараются поощрять их к исполнению православных обрядов, но и здесь от их неведения происходит запутанность. Не могу я забыть простодушного объяснения одного доброго гувернера-швейцарца, который, в доказательство того, что он старается о воспитании порученных ему детей в духе православия, сказал: „я всякий день утром и вечером заставляю их молиться пред портретом их покойного отца“. Не малого труда стоило мне объяснить ему разность между портретами и святыми иконами и правильное отношение к тем и другим.

Но что облегчает нравственную ответственность за уклонение в секты наших образованных людей прошлого столетия, то не оправдывает их последующих поколений, с начала текущего столетия и по настоящее время. У нас с этого времени появились отечественные писатели с высокими талантами в разных отраслях литературы, в том числе и в духовной. Духовенство становилось по умственному развитию образованнее, в деле своего служения достойнее и по внешности приличнее. Появились проповедники, которых можно было послушать, пастыри, с которыми можно было посоветоваться, и ученые, с которыми можно было побеседовать. Но наше светское общество всем этим мало интересовалось; успехи отечественного религиозного образования его не радовали; Православная Церковь с своими многомиллионными членами, как крепкое здание Божие, на котором видимо исполнялось обетование Спасителя об ее несокрушимости, им не представлялась заслуживающею внимания, и ее история и внутреннее устройство казались не стоящими тщательного изучения. Их внимание и сочувствие были направлены к литературе светской, и притом преимущественно иностранной. У кого из них всплывали на поверхность рассеянных душ религиозные чувствования, кому оказывалось нужным утешение в скорби, кто, под влиянием моды, хотел познакомиться с лучшими сочинениями из духовной литературы, для того всегда были готовы и по языку доступны духовные книги знаменитых иностранных писателей, а для духовных бесед всегда были на лицо заграничные наставники, посещавшие нас весьма усердно и всегда собиравшие вокруг себя внимательных слушателей, и особенно слушательниц. Их поучения были искусно приспособляемы к разумению и нравственному состоянию наших образованных людей; они не были сопровождаемы исследованиями, требовавшими напряжения ума, и обременительными правилами нравственной жизни. Католические аббаты обещали всепрощение и отверзение дверей рая властью святого отца, а протестантские учители – спасение без хлопот, одною верою. Отсюда и пошло это учение о всепрощающей любви, с забвением правды Божией, и необходимости подвигов благочестия. „Любовь! Любовь!» затвердили все, и отвергнув тяжкие труды нравственного самоисправления, устремились на необременительные для богатых людей подвиги общественной благотворительности, услаждаемые при том благотворительными концертами и увеселениями. Тут нет тревоги для совести, нет страха вечных мучений, нет покаянных подвигов и молитв (особенно на славянском языке), каких требует Православная Церковь. Тут такая легкая и приятная деятельность для ума,– особенно для ленивого, – и такая усладительная благочестивая восторженность, наполняющая воображение светлыми образами и сердце такими радостными надеждами! Какая широкая и гладкая дорога для всех заграничных сект!

II.

Из самого краткого очерка религиозных сект, появлявшихся в нашем образованном обществе в последние два века, будет видно, с какою легкостью они проникали в него из-за границы, с какою силою им овладевали. Начнем с нашествия иезуитов.

Со времени возникновения наших реформ иезуиты зорко следили за нами, и неустанно толкались в наши не крепко затворенные двери. Петр Великий не терпел иезуитов: они были изгнаны из России в 1689 году. Но тем не менее, они имели место, где поставить ногу: в Московской Немецкой слободе католикам дозволено было иметь свою церковь и держать при себе духовных лиц, между которыми несомненно втирались иезуиты. Они открыто появились и снова были изгнаны в 1719 году12. Но, никогда не унывая и не отчаиваясь в успехе своего дела, они тайно подготовлялись и, улучив благоприятное время, предприняли настоящий поход на наше отечество и Церковь, начав его при Павле I-м и открыто развернув свое знамя при Александре И-м. Не довольствуясь Полоцком, где дотоле был главный центр деятельности иезуитского ордена, они утвердились в Петербурге, овладели здешней католической церковью, ее имениями и доходами, подчинили себе католическое духовенство вместе с митрополитом Сестренцевичем, и повели свою пропаганду по всей России. Они нашли себе покровителей между сильными тогда у нас эмигрантами, польскими аристократами, и между русскими именитыми дворянами, совращенными в католичество, – Голицыными, Разумовскими- Гагариными, Толстыми и другими. Они открыли в ИИетербурге пансион, в который русские аристократы отдавали своих детей на воспитание за дорогую плату. Отсюда известный патриот Растопчин пригласил их в Москву, Паулуччи в Ригу и Митаву, Ришелье в Одессу, Сибирский губернатор Пестель в Сибирь для просвещения инородцев, а министр внутренних дел Кочубей послал их для той же цели в наши восточные степи. Они развили свою пропаганду в Казани, Саратове, Астрахани, Пензе, Воронеже, Моздоке, Тифлисе, Томске и Иркутске, всюду открывая школы. Они приобрели 13 тысяч душ крепостных крестьян и огромные богатства – правдами и неправдами. Неизвестно как далеко еще распространилось бы их влияние, если бы они не вооружили против себя, бывшего прежде их орудием, самого обер-прокурора Святейшего Синода князя Голицына, совратив в католичество его 17-летнего племянника, посланного потом на увещание к архимандриту Филарету, впоследствии митрополиту московскому. В 1815 г. иезуиты изгнаны были из Петербурга, а в 1820 году и из России. Имения их были конфискованы, деньги отданы в приказы общественного призрения. „Орден иезуитов был упразднен, говорит наш церковный историк профессор Знаменский, но семена, посеянные им, и после этого долго пробивались на русской земле сорными травами. К счастью России, деятельность его не была народной, не проникала до грунтовых слоев русской земли, а занимались легкой обработкой одних только высших ее слоев с их наносною с Запада пылью и грязью»13.

Но нашествие иезуитов было в нашем отечестве явлением временным и преходящим. Влияние протестантства, напротив, начавшееся со времени Петра Великого продолжалось во все последующие царствования, продолжается и доселе. В виде особой секты, невиданной в православной среде, оно появилось в Москве в 1713 году, и известно под именем секты лекаря Тверитинова, учившегося медицине в Московской Немецкой слободе. Там он увлекся протестантскими воззрениями, в течение десяти лет успел найти себе последователей, предавшихся протестантству до фанатизма. Секта эта была рассеяна Стефаном Яворским14. Но вообще увлечение нашего образованного общества протестантскими идеями было так велико, что оно почти все в целом своем составе может быть названо обширною сектою, относившеюся неблагожелательно к своей родной Церкви, ее учению и учреждениям. Это направление мы видим и теперь в так называемых либеральных воззрениях и отношениях к Церкви наших образованных людей. Но были случаи увлечения протестантством и исключительные и особенно обнаруживающие религиозную шаткость нашего общества и поразительную удобопреклонность его ко всяким новым и ложным протестантским измышлениям и кружкам. Отметим особенно выдающиеся в этом смысле бывшие у нас в большой силе два общества масонов и мистиков.

История масонства, или общества вольных каменщиков, известна. Оно состояло из членов, разделявшихся на разные степени и получавших в каждую степень особое посвящение с своеобразными обрядами. Они имели особые символические знаки, по которым могли узнавать друг друга. Собрания их назывались ложами. В этих собраниях они занимались беседами и религиозными упражнениями, которые содержали в глубокой тайне. В числе братьев масонов состоял цесаревич Константин Павлович, многие чины придворной и государственной службы, литераторы и образованные люди, каковы Новиков, Лопухин, Гамалея и множество других. Примером этих передовых людей увлечены были некоторые любители просвещения и из православного духовенства. Главным деятелем в распространении масонства в России был некто Лабзин. Прием, который он употреблял для привлечения новых членов в масонское общество, я узнал от знаменитого современника наибольшего развития у нас масонства, митрополита Филарета. В одном разговоре со мною почивший святитель сказал мне: „обо мне говорили, что я был масоном; никогда я им не был. Лабзин приезжал ко мне и говорил: Церковь наша утратила свое влияние на народ. Образуется особое религиозное общество для поддержания благочестия в народе. Я отвечал ему: если Церковь утратила влияние на народ, то надобно восстановить его, а не изобретать новое общество. За Церковь стоит Иисус Христос, а за ваше общество я не знаю, кто“. Из немногих слов Лабзина видно, что целью наших образованных сектантов всегда было и есть, как увидим дальше, противодействие Православной Церкви по незнанию ее и предубеждениям к ней. Сущность масонского учения состояла в искании высшего знания и мудрости в мистическом направлении. Правительство само разрешило несколько масонских лож, но заметив, что масоны стали открывать новые ложи без разрешения и начали вступать в сношения с тайными политическими обществами и вмешиваться в политику, в 1820 г. одним общим указом вместе со всеми тайными обществами запретило и масонские ложи. Заметим, что как деятельность иезуитов, так и деятельность масонов прекращена была Высочайшею волею. Без этого благодетельного распоряжения мы сами, без сомнения, не справились бы с этим диким и ядовитым насаждением на нашей народной почве и мы, может быть, видели бы и теперь у себя масонские ложи, так как заграницею масонство доселе существует, а по неисцелимому недугу подражательности у наших образованных людей все, что есть заграницею, должно быть и у нас.

Но несравненно более зла, чем масонство, наделало нам сильное развитие у нас мистицизма, бывшего душою и самого масонства. О мистицизме смутные понятия имеет наше образованное общество. Он в смысле благотворного религиозного направления известен в Православной Церкви из глубокой древности, и всегда его последователи пользовались особенным уважением. Это было ревностное устремление подвижников к внутреннему непосредственному общению с Богом и приобретению от Его всемогущей силы и благодати высшего духовного ведения и особых дарований. Этот мистицизм, как внутреннее, тайное духовное делание, утверждался на чистом исповедании веры, на благодатной силе Таинств, на точном и неуклонном исполнении заповедей Божиих, на борьбе со всеми страстями, на тщательном очищении сердца и помыслов и на непрестанной умной молитве. Его смысл и значение определены словами апостола Павла: Ревнуйте дарований больших (1Кор. 12, 28, 31) и обетованиями Спасителя: блажени чистии сердцем, яко тии Бога узрят (Матф. 5, 8) и любяй Мя возлюблен будет Отцем Моим, и Аз возлюблю его и явлюся ему Сам (Иоан. 14, 21). Этот путь проходим был подвижниками в строгом послушании Церкви; они находили на нем совершенную свободу духа, благодатные утешения, откровения, дары ведения, прозорливости и чудотворений. Он был изучен ими со всеми условиями постепенного восхождения, трудностями и опасностями. От вступления на него подвижники остерегали людей неприготовленных и увлекающихся, обращая их на общий путь христианской жизни, а для испытанных и благонадежных ревнителей этого духовного совершенства писали опытные и подробные наставления, которые можно назвать высочайшею духовною психологией, или наукою о развитии в духе человеческом величайших совершенств, делающих его еще на земле небожителем. Таковы руководства к подвижнической жизни греческих отцов Макария Египетского, Исаака Сирина, Иоанна Лествичника, Григория Синаита, Симеона Нового, и из наших соотечественников Нила Сорского. Вот истинный мистицизм, или таинственное восхождение христианина к Богу к непосредственному общению с Ним. От этого учения о мистицизме были уклонения в западной церкви, отмеченные историей еще с средних веков, но совершенное искажение его мы видим в сектах, развившихся из протестантства. В этом искаженном виде его наследовали наши образованные искатели истинного христианства помимо Православной Церкви.

Покровителем нашего мистицизма явился сам Император Александр I. Получив воспитание под руководством француза Лагарпа, он не был наставлен, как должно, в учении Православной Церкви, и не был с детства поставлен под ее практическое руководство. Но чрезвычайно мягкосердечный и впечатлительный по природе, видимо взысканный в своей царственной жизни благодеяниями Божиими, особенно в отечественную войну 1812 года, он чувствовал на себе и своем царстве особый Промысл Божий и искал Бога по чувству благодарности к Нему. Но участвуя в богослужениях своей Церкви только по обязанности, он не знал ее духа и внутреннего устройства, и предубежденный против нее современниками, видел в ней тоже одну внешнюю обрядность, сковывающую свободу духа и веру сердца.

Эта-то вера сердца и ввела его в знакомство с заграничными мистиками Ю. Штиллингом, госпожею Ериднер, с моравскими братьями, квакерами и др. и открыла мистицизму доступ в наше отечество. Масоны первые явились проповедниками мистицизма, и опять самым горячим деятелем Лабзин. Показались переводы мистических сочинений Сен-Мартена, Эккартсгаузена, Штиллинга, Бема, Сведенборга, не было недостатка и в русских писателях, каковы: Лопухин, Лабзин, Карнеева, Хвостова и друг.; открыли журнал „Сионский Вестник», нагруженный сочинениями – одно таинственнее другого. При первом возникновении мистицизма, не разобрав еще его односторонности, обрадовались ему многие из чисто православных людей и из духовенства, как противодействию духу неверия, распространенного у нас раньше французскими энциклопедистами. Участие в этом движении таких людей, как граф Сперанский, поддерживало доверие к новому учению. Но Сперанский, как глубокий мыслитель, скоро понял ложное направление этого учения, и отказался от него, так как оно отрицало участие разума в познании веры, следовательно, и важность догматов Церкви, искало в Священном Писании и библейских событиях только таинственного смысла, вопреки толкованию их Церковью, признавало только церковь внутреннюю, уничтожая церковь видимо существующую, искало пути к общению с Богом помимо святых таинств и без борьбы с грехом и страстями, обещало высшее благо, как говорит профессор Знаменский, „в покое созерцания, когда душа всецело погружается в таинственный божественный мрак, равный неизреченному свету Божества, в состояние полного упразднения человеческой самости, или духовной нищеты, безусловно пассивного погружения в Божество и чистейшей любви к Нему, без страха вечных мук и без всякой мысли о своем вечном спасении»15. Это именно то, что наши богомудрые отцы назвали духовной прелестью, или самообольщением.

Ложный мистицизм оставил в нашем отечестве неисчислимые вредные последствия. Император Александр, увлеченный заграничными идеями об учреждении универсальной религии, которая совмещала бы в себе христианские верования с уничтожением всех вероисповедных разностей, относился хладнокровно ко всем религиозным направлениям. Князь Голицын, ставший министром духовных дел и народного просвещения, окружил себя всякого рода мистиками и оказывал покровительство всевозможным сектам. „Библейское Общество», открытое в 1813 году и в начале оказавшее услуги Церкви распространением в народе слова Божия и почином в переводах Священного Писания на русский язык, вскоре наполнилось католиками, униатами, протестантами и всякого рода мистиками. Состоя под покровительством самого Государя, оно устранило Святейший Синод от наблюдения за распространением Библии и духовных книг. Проповедуя универсальное христианство, оно поставило себя выше всех частных церквей, в том числе и Православной, которую признавало искаженною и узкою формою христианства. Оно решилось открыть греческой Церкви ее заблуждения и оживотворить ее веру. Деятельность Общества обратилась в настоящую пропаганду мистицизма и наполнила русскую литературу целою массою мистических книг16. Писатели православного направления, решившиеся защищать отечественную веру против наплыва лжеучений, как ректор Петербургской семинарии архимандрит Иннокентий Смирнов, подвергались гонениям за то, как сказано в одной официальной бумаге министерства, что защищали „наружную церковь против внутренней, и шли против начал, руководствующих наше христианское правительство»17. Заметим, что и библейское Общество закрыто было по высочайшему повелению Императора Николая I в 1826 г.

Мистицизм начала нынешнего столетия был истинным покровителем и магометанства, и буддизма, и раскола, и духоборства, и молоканства, и хлыстовщины, и даже скопчества, „с внутренней его стороны, как сказано в одном официальном документе, за исключением телесного искажения». Все секты считают это время своим золотым веком. Следы этого направления остались и по настоящее время в нашем законодательстве относительно магометанства, буддизма и сектантства и в деятельности администраторов, доселе руководящихся своеобразным понятием о „свободе совести», изложенном в указе, изданном в феврале 1803 года. Только одна статья этого указа отменяется современною практикою, именно: „чтобы священники не раздражали сектантов ни состязаниями, ни принуждениями, ни посещениями их домов»18.

Тяжелые воспоминания, – не правда ли? Но не утешат нас и современные отношения к сектантству нашего образованного, и даже высшего общества.

III.

Известно, что из многих тысяч русских образованных людей, живущих постоянно или по долгу заграницею, многие, не знающие своей церкви и предубежденные против ее, относятся с сочувствием и даже примыкают к разным европейским религиозным общинам. Известно также, что и между живущими в России многие разделяют взгляды и понятия о христианстве, навеянные новейшими европейскими сектантами, как видно из своеобразных суждений о вере графа Валуева, изложенных в его сочинениях субъективно-протестантского направления19. Но организованною сектою со множеством членов и ярою пропагандою выдается ныне между образованными людьми одна, открытая здесь в Петербурге в семидесятых годах полковником Пашковым, получившая начало от пришельца из Англии, приезжавшего просвещать Россию в религиозном отношении, лорда Редстока. Эта секта известна в народе, по имени ее основателя, под названием пашковщины.

Объясним ее происхождение из начал религиозных, главнейшие пункты ее учения, употребляемые ею средства пропаганды и ее значение для Церкви и народа.

Издавна существует в западной Европе особое религиозное учение, под именем феософии, т. е. богомудрия, в противоположность „феологии» – богословию. Это учение протестанты направили против догматов и существующего устройства католической церкви, а нашим образованным обществом оно принято сознательно или бессознательно, как орудие против Православной Церкви. Сущность учения феософов состоит в том, что, на основании ложно понятых мест Священного Писания, они полагают, будто всякий верующий во Христа имеет право без посредства Церкви и ее священства входить в общение с Богом и получать от него озарение, ведение, учительство и другие дары Святого Духа. В этом смысле между прочим, толкуются слова пророка Иоиля, приведенные апостолом Петром в его проповеди по сошествии Святого Духа на апостолов: „излию от Духа Моего на всякую плоть, и будут пророчествовать сыны ваши и дщери ваши; и юноши ваши будут видеть видения, и старцы ваши сновидениями вразумляемы будут“ (Деян. 2, 17). Так же понимаются слова евангелиста Иоанна в Апокалипсисе: сотворил есть нас цари и иереи Богу и Отцу Своему (Апок. 1, 6). На основании подобных мест Священного Писания утверждается учение квакеров, пиэтистов, методистов, ирвингиан. От этого „богомудрия» происходит и пашковщина.

Сколько можно узнать из песнопений, известных под именем „Любимых стихов», распеваемых пашковцами, из брошюр, ими издаваемых, и из намеренно подчеркнутых мест Евангелия, распространяемого ими в народе, учение их может быть изложено в следующих положениях:

1. Иисус Христос, совершив спасение всего человечества Своею крестною жертвою, спас нас всех и навсегда. С нашей стороны, говорят пашковцы, ничего не требуется, кроме веры в силу этой жертвы; никакой нравственный закон ни к чему нас не обязывает, никаких дел и трудов от нас не требуется, никакое преступление не может отнять у нас надежду спасения: только верь и люби Христа.

Вот как поет пашковец:

„Сняв с нас закона порабощенье,

Кровь Христос пролил, вот в чем прощенье.

Мучим, истерзан в язвах, тогда!...

Нас Он тем спас раз навсегда!

Раз навсегда! О, грешник, внемли ты,

Раз навсегда! брат! верь и молись!

Иго с тебя крест снимет тогда,

Нас Христос спас навсегда!

Свободны мы, нет нам осужденья,

Он уготовал нам спасенье;

„Ко мне придите!“ вот глас Христа,

Вы спасены раз, навсегда!

Раз навсегда!....20

Очевидно, здесь смешиваются два понятия, первое: искупление и спасение всего человечества Крестною жертвою Иисуса Христа, и второе: усвоение лично каждым человеком силы крестной жертвы чрез возрождение в таинствах благодатью Святого Духа и верою живою, деятельною, сопровождаемою исполнением заповедей Божиих и: нравственным трудом очищения сердца. Поэтому нельзя надеяться получить спасение одними выражениями благодарности и любви ко Христу. Господь Сам сказал: не всяк глаголяй Ми: Господи, Господи, внидет в Царствие Небесное, но творяй волю Отца Моего, иже есть на небесех (Мат. 7, 21). Аще кто любит Мя, заповеди Моя соблюдет. Имеяй заповеди Моя, и соблюдаяй их, той есть любяй Мя (Иоан. 14, 23, 21). А заповеди Господни известны: каждый верующий в Него должен взять крест свой, крест борьбы с грехом и страстями, и последовать за ним (Мат. 16, 24); узкими вратами должно входить в Царствие Божие (Мат. 7, 13) и усилиями достигать его (Мат. 11, 12). Только в брачной одежде, убеленной слезами покаяния, можно будет верующим войти на вечную вечерю Христову (Мат. 22,’ 12). Поэтому рано петь победные песни тому, кто из борьбы с своими страстями не вышел победителем, и напрасно поет пашковец:

„Таков, как есмь, во имя крови

За нас пролитой на кресте,

Во имя Божьих призываний,

Христос, я прихожу к Тебе!

Таков, как есмь, слепой и бедный,

Добра не находя в себе,

За верой, зреньем и прощеньем,

Христос, я прихожу к Тебе!

Таков, как есмь, меня Ты примешь,

Дашь жизнь, спасенье, мир Твой мне:

К Тебе я прихожу, Спаситель,

Дай мне Тебя познать вполне!

Таков, как есмь,-Твоей любовью

Низвергнул ты преграды все;

Я Твой отныне и во веки,

Христос, Я прихожу к Тебе!

В этом дерзновенном порыве ко Христу, с уверенностью быть принятым „каков он есть“, пашковец может встретить „преграду», поставленную Самим Христом, и услышать от Него: друже, како вшел еси семо не имый одеяния брачна? Связавте руце и нозе, возмите его и вверзите в тьму кромешную (Мат. 22, 12, 13).

2. По ложному протестантскому понятию, что спасение достигается одной верою без добрых дел и что смертью Христовою открыт прямой доступ к общению с Богом для всякого желающего, для всякого грешника, „каков он есть», без посредства Церкви, пашковцы опровергают Церковь со всеми ее таинствами и учреждениями. „О, грешник, читаем в одной пашковской брошюре: не полагайся на твои заслуги, на твое доброе сердце, на твои добродетели, на твою благотворительность... Ни восприятие святых таинств, ни соблюдение наружных обрядов, ни символ веры, прочитанный устами, а не сердцем, ничто, даже сама Церковь не может спасти тебя!... Иные полагаются еще на своего духовника, разрешающего им их грехи в таинстве покаяния. О заблуждение из заблуждений! Духовник твой такой же грешный человек, как и ты. Он не может спасти собственной греховной души, как же ты хочешь ожидать от него, чтобы он спас твою душу? Другие обращаются с мольбой об их спасении к Ангелам, к святым угодникам Божиим, – и это вотще21. Не жди хождения твоего в церковь для принесения твоей молитвы; молиться можешь ты везде22. Христос пришел на землю спасти мир от греха и смерти, и взамен этого требует от нас одной только веры»23. Мысли о спасении одною верою, по силе заслуг Христовых, без добрых дел, пашковцы развивают на все лады во всех своих изданиях. Поэтому их положительное учение, лишенное того содержания, какое дает Православной Церкви изъяснение всех догматов веры и закона нравственного, – крайне скудно. Оттого они, как видим из приведенного отрывка, тотчас же впадают в направление отрицательное, т. е. обращаются к порицанию Церкви и к увещаниям православных, чтобы они не верили тому или другому в ее учении и установлениях. Здесь пашковцы необыкновенно плодовиты, так как предметов, не соответствующих их взглядам, в Церкви чрезвычайно много. Ты уже спасен крестною жертвою Христовою, следовательно, тебе не нужны святые таинства и их служители. Ты спасен Самим Христом, следовательно, тебе не нужно посредство святых, их молитвы и почитание их. Ты спасен Самим Христом, следовательно тебе не нужны никакие подвиги борьбы с плотью и грехом, и ты напрасно почитаешь угодников Божиих и их изображения и проч. Они думают заменить все писания святых отцев и учителей Церкви тощими поучениями своих „боговдохновенных“ проповедников и величественное богослужение Православной Церкви пением плохих стихов с музыкою, и вместо покаянных и богоугодных трудов истинных христиан довольствуются излиянием Христу своей праздной и мечтательной любви. Сколько тут остается христианства?

3. Пашковцы, по примеру европейских сектантских общин новейшего направления, думают видеть в своих самочинных собраниях тоже церковь. Какую же? Говорят: апостольскую. Как в первое время по вознесении Христовом проповедниками веры были Апостолы и все уверовавшие во Христа, а всем были раздаваемы дары Святого Духа: так, говорят, должно быть и ныне, так и у них, у пашковцев. Об этом раздаянии дарований апостол Павел говорит: „каждому дается дарование Духа на пользу. Одному дается Духом слово мудрости, другому слово знания тем же Духом; иному вера тем же Духом; иному дар исцелений тем же Духом; иному пророчество, иному различение духов, иному разные языки, иному истолкование языков“ (1Кор. 12, 7, 10). На все эти дарования объявляют притязания и пашковцы. И у них есть заменяющие апостолов учители и толкователи Писания и пр., не слышно только, есть ли чудотворцы. Очевидно, что пашковцы, признавая свою церковь апостольскою, думают возвратить то время, когда Церковь, по их мнению, была совершенно свободною, но в сущности не была еще строго определенною и установленною, когда по свидетельству истории, апостолы только еще основывали и созидали вселенскую Церковь Христову, по Его обетованию: созижду Церковь Мою и врата адова не одолеют ей (Мат. 16, 18). Из такого понятия пашковцев о Церкви апостольской следует заключение, что апостолы не успели исполнить повеления Христова об учреждении Церкви, что Церковь доселе еще не создана, что две тысячи лет ее не было, и теперь только, по примеру первых апостолов, она открывается новыми апостолами. Есть ли здесь смысл? Можно не признавать истинною ту или другую церковь, то или другое христианское исповедание, но заходить так далеко в борьбе с существующими исповеданиями и отрицать историческое бытие Церкви – значит утверждать, вопреки обетованию Христову, что врата адовы одолели Церковь. Явная несообразность. Пашковские учители заменяют апостолов! Но если они знают Евангелие и Деяния Апостольские, то должны знать, что апостолы – и двенадцать, и семьдесят были избраны и призваны Самим Иисусом Христом, что они были самовидцами Его (Лук. 1, 2), что они были предназначены быть свидетелями Его (Лук. 24, 48) пред всем миром, что они получили непосредственно от Него власть вязать и решать (Матф. 16, 19): знают ли все эти права за собою пашковские апостолы? Знают ли они из Деяний Апостольских, как были наказаны сыновья первосвященника Скевы за присвоение апостольской власти, когда, по примеру апостола Павла, осмелились изгонять злых духов „именем Господа Иисуса, говоря: заклинаем вас Иисусом, которого Павел проповедует. Злой дух, читаем в Деяниях, сказал им в ответ: Иисуса я знаю, и Павел мне известен, а вы кто? и бросился на них человек, в котором был злой дух, и одолев их, взял над ними такую силу, что они нагие и избитые выбежали из того дома“ (Деян. 19, 13–16). Об этом факте надо подумать пашковским апостолам.

И в своем учении и раздаянии благодатных даров непосредственно от Самого Христа каждому верующему, помимо Церкви, пашковцы также противоречат священному Писанию и истории. Господь Иисус Христос, искупивши нас и приобретши нам право от Отца Небесного на получение даров Святого Духа, Сам указал путь, каким эти дары по вознесении Его будут ниспосланы на землю, и кому будет дарована власть раздаяния их всему роду человеческому, всем поколениям верующих до конца мира. Он сказал апостолам пред Своими страданиями: „Утешитель же, Дух Святый, Которого пошлет Отец во имя Мое, научит вас всему и напомнит вам все, что Я говорил вам» (Иоан. 14, 26). Пред Своим вознесением на небо он повелел апостолам не отлучаться из Иерусалима и ждать исполнения этого обетования (Деян. 1, 4). Оно и исполнилось в день Пятидесятницы сошествием Святаго Духа на апостолов, которое было сопровождаемо знамениями и чудесами. Тогда-то апостол Петр и указал в этом самом событии исполнение пророчества Иоиля: „излию от Духа Моего на всякую плоть», и это значило, что другого пути к дарам Святаго Духа помимо апостолов не будет. Они и были источниками этих даров во всех видах для всего человечества, сообщив их чрез рукоположение епископам и пресвитерам. Так, святой апостол Павел рукоположил во епископов Тимофея и Тита, а сии каждый в своей области рукоположили пресвитеров, для раздаяния даров благодати всем верующим чрез святые таинства. Таким образом Церковь стала сокровищницею даров Святаго Духа, которой, по слову апостола Петра, от божественной силы Христовой „даровано для нас все, потребное для жизни и благочестия» (2Пет. 1, 3) и все освященные служители Церкви как первоначально получили, так и доселе получают все свои дарования и права преемственно от Самого Иисуса Христа, как говорит апостол Павел: „Он поставил одних апостолами, других пророками, иных пастырями и учителями, к совершению святых для созидания тела Христова», т. е. Церкви (Еф. 4, 11, 12). Теперь спрашивается: если пашковцы веруют во Христа и спасены Христом, то где и как Христос сообщает им особые благодатные дарования, когда они отказываются принимать от Церкви начальные дары возрождения и освящения, без которых невозможно получение таких, которые апостол Павел называет „большими» (1Кор. 12, 31), как дары высшего ведения, пророчества и пр.? Обещал ли Иисус Христос открыть чрез две тысячи лет какому-либо апостольскому религиозному обществу особый путь для получения даров Святаго Духа, оставив первый путь, Им Самим установленный? Значит собственные молитвы пашковцев и пение стихов вновь отверзают им небеса для особого сошествия на них Святаго Духа? Значит, их залы, где они собираются, равнозначительны горнице иерусалимской? Какая дерзость! Какое самообольщение!

То же надобно сказать и о правах на предстояние в молитве и совершение богослужения. И пашковцы, вместе с подобными им еретиками, думают иметь у себя священников, криво толкуя приведенные нами слова евангелиста Иоанна: сотворил есть нас цари и иереи Богу и Отцу Своему. По самому сочетанию этих слов видно, что здесь изображается только особенная близость к Богу и высокое нравственное достоинство новозаветных верующих, а не права священства в собственном смысле. Если по буквальному смыслу этих слов, каждый христианин может быть священником, то каждый может считать себя и царем, что несогласно с здравым смыслом. Честь и права священства, по слову апостола Павла, никто же сам себе приемлет, но званный от Бога, тоже и Аарон (Евр. 5, 4). Следовательно, как учит Церковь, со времен апостольских, только лица правильно избранные и рукоположенные могут иметь право священства. Мне лично сказал родоначальник пашковцев л. Редсток, с которым я беседовал в бытность здесь в Петербурге в семидесятых годах через переводчика, покойного князя С. Н. Урусова: „Зачем мне священник, когда я сам могу иметь доступ к Богу“. – Вот именно эта горделивая самость, так свойственная грешному человеку, и устраняется божественным установлением церковной иерархии, о котором свидетельствует история Церкви. За это в пример последующим временам и были так страшно наказаны Корей, Дафан и Авирон, вздумавшие восхитить права служения в Скинии Свидения, данные самим Богом Моисею и Аарону. И они, как пашковцы, говорили Моисею и Аарону: „полно вам, все общество – все святые и среди их Господь! почему же ставите себя выше народа Господня». И совершился над ними суд Божий, говорит Моисей в книге Чисел, „и разверзла земля уста свои, и поглотила их, и всех людей Кореевых, и все имущество» (Числ, гл. 16). Отсюда пошло название не избранных правильно священников самозванными, и богослужение их самочинным. Высочайший и единый Ходатай пред Отцем Небесным за всех верующих Господь Иисус Христос – на небесах, но на земле Он оставил свою ходатайственную жертву за спасение верующих в таинстве Тела и Крови Своей и Сам поставил чрез благодатное посвящение особых служителей для богоустановленного принесения этой жертвы по чину, свято хранимому в истинной Церкви. Посему православный священнослужитель, стоя пред престолом Божиим, в тайной молитве, после херувимской песни, просит Господа, чтобы Он приял и допустил его совершить великое таинство не как достойного, а как „облеченного благодатью священства».

Но довольно о несообразностях пашковского учения. Обратимся к пропаганде, которую они ведут в народе.

Как родина, так и главное гнездо пашковщины здесь, в Петербурге. Я здесь приезжий человек, и живя в провинции, имел смутные сведения о деятельности пашковцев в здешней столице. Но меня поразило то, что все здешние православные жители громко и без стеснения говорят о необычайном распространении здесь пашковщины не только в сословиях так называемых образованных, но и в простом народе. Говорят, что здесь есть целые дома, принадлежащие пашковцам, или нанимаемые ими, где находят приют и готовое содержание престарелые люди и дети, где и здоровые крестьяне, поступившие в секту, находят легкий заработок и хорошее жалованье. Здесь пашковцами открыты дешевые столовые, чайные, швейные заведения, магазины и многочисленные школы, где работают во всю силу последовательницы Пашкова. Во всех этих заведениях икон нет, но везде в большом количестве разложены брошюры и портреты Пашкова. Не имея со своей стороны причины сомневаться в достоверности этих сведений, я предоставляю убедиться в их справедливости вам самим, мои почтенные слушатели, как жителям Петербурга. Но я не могу не привести выдержки из записки, доставленной мне по слуху, что я пишу о пашковщине, одною почтенною дамою, ревнительницею Православия, госпожею Л., имеющею около 80 лет от роду. Вот что она пишет: „Привыкши следить и наблюдать за всем, что дорого православному христианину, я смущена была слухом, что приехал проповедник из Англии, на Сергиевской улице читает поучения и зало всегда наполнено аристократами. Сердце мое почуяло опасность. Потом узнаю, что Редсток избрал Пашкова в апостолы, и у него на квартире каждый день собираются слушатели от 7 до 9 часов вечера. Доступ свободный от генерала до мужика. Чтобы иметь понятие, что и как там происходит, я пришла в 6 часов и приобрела пять книжек, разложенных там на стульях. Размещение было – как в театре: сцена была отделена решеткой, и там стояли два ряда кресел. Чтобы узнать, для кого такие привилегированные места, я хотела пройти туда, но меня не допустили и сказали, что там сидят уже очищенные, а два ряда перед решеткой назначены для приготовляющихся к очищению. Хотя это было весною, при дневном свете, но окна были плотно завешены и горела люстра. За четверть часа до выхода Пашкова, его ассистентки стали обращаться к публике с вопросами: чувствуют ли сидящие его приближение? Я довольно громко сказала, что ничего не чувствую, да думаю, и другие тоже. На меня его глашатайница злобно посмотрела и отвернулась. Но вот выходит Пашков с поникшей головой и опущенными глазами, становится к пюпитру; то подымает, то опускает глаза и руки, приказывает открыть книжки, называет №; я вижу притчу о блудном сыне. Он опять проделывает ту же комедию. Я не удержалась и сказала своей соседке: да что это Пашков ломается? Но моя соседка взяла меня за руку и остановила. Это, говорит, он представляет Христа и вдохновляется. По довольном вдохновении, он начал объявлять, что Христос спас и искупил своими страданиями всех грешников прошедших, настоящих и будущих, что Он грешников больше любит. Я опять не выдержала и громко сказала: что же он не договаривает, что Господь с радостью приемлет грешника кающегося? За это многие злобно посмотрели на меня уже из первых рядов. Вдруг заиграл орган, все запели что-то веселое; слов разобрать я не могла. Я встала и у дверей говорю человеку: взял бы ты ушат холодной воды, да и окатил бы своего сумашедшего барина. Выхожу на лестницу и вижу: направо, на большой площадке, на бархатных коврах и таких же подушках лежат две дамы в белых пеньюарах. Вот, думаю, и импровизированные мироносицы... У подъезда экипажи графинь, княгинь и других титулованных особ, охраняемые полицией. Потом почему-то пашковцы прекратили гласные собрания и стали действовать в тайных притонах“. Из случаев совращения пашковцами простых людей, рассказываемых г-жею Л., особенно интересны три. Из одного бедного семейства пашковцы взяли в свой приют девочку. На другой день девочка в слезах прибегает к матери и говорит ей: „образок, который ты мне дала и повесила над кроватью, какая-то дама сорвала, бросила на пол, что-то много говорила, и потом не знаю куда девала. А одна тамошняя старушка говорит мне: пока ты еще не погибла, беги потихоньку домой; ведь ты попала к пашковцам». Другой случай: из общей квартиры, занимаемой бедными людьми, ушел куда-то жилец. На другой день возвращается и говорит своим прежним сожителям, указывая на иконы: „бросьте вы эти ваши доски, и сделайте, как я. Вчера я ушел отсюда оборванцем, а теперь, как видите, обут и одет, да еще получил место с хорошим жалованьем». Еще: один бедняк придумал следующее средство выйти из нужды: написал одной графине, что он пашковец и терпит крайнюю нужду. Он занимал комнату подле кухни и так как знал, что пашковцы не терпят икон, вынес свою икону из комнаты в кухню и плотно затворил дверь. На другой же день приезжает барыня, и осмотревши углы комнаты и не видя икон, дает ему 25 рублей. Не прошло недели, является другая и дает 10 руб. Еще через неделю является третья; но на беду дверь в кухню не плотно была притворена; барыня увидала там икону, плюнула и уехала.

Пропаганда пашковщины в провинциях развилась в огромных размерах. Еще в 1876 году сам Пашков начал проповедь своего учения крестьянам в своем имении Нижегородской губернии; потом, в 1882 г., разъезжал по разным губерниям, везде оставляя после себя центры пропаганды под наблюдением своих избранных последователей, сыпал деньги, раздавал свои издания. По выезде его за границу дело его взяли в свои руки богатые и знатные люди и продолжают его доселе. Разрешенное в 1876 году по их ходатайству правительством „Общество распространения духовно-нравственного чтения» послужило прикрытием для распространения Евангелия с подчеркнутыми текстами и брошюр с красною печатью Общества и с надписью: „дозволено цензурою». В 1875 году с тою же целью основан журнал: „Рабочий», в котором проводились идеи Пашкова чрез картины и статьи, а также чрез одностороннее заимствование некоторых частей из творений святых Тихона Воронежского! Ефрема Сирина, Иоанна Златоустого и друг. Затем потекло по всей России необъятное количество отдельных брошюр, между которыми намеренно были раздаваемы немногие статьи безукоризненного содержания, но большинство пашковского направления. Мне в настоящее время известно более 70-ти брошюр под разными наименованиями: „Примирись с Богом», „Взирай на Иисуса», „Благородное дитя», „Брачный пир», „Радостная весть», и друг. Есть у пашковцев особые книгоноши, которые, смешиваясь с книгоношами, имеющими разрешение от правительства, не забывают и пропаганды, сопровождая ею раздачу книг. Многие брошюры запрещены Святейшим СИНОДОМ, но это не останавливает их распространения. В одной из южных губерний благочестивый военный начальник прислал большой тюк с книгами в церковно-приходскую школу. Когда ему дали знать, что это пашковские брошюры, запрещенные Святейшим Синодом, он отвечал: „а я почем знаю, они дозволены цензурою. Я добра желаю». Теперь можно сказать, что нет губернии, где бы не было пашковских брошюр. В 1886 году были арестованы в Сибири брошюры пашковского направления, переведенные на инородческие языки и распространяемые между инородцами24.

Интересно вдуматься в причины этой изумительной ревности пашковцев в распространении своего учения.

По истории сектантства в христианском мире видно, что некоторые из сектантов доходят до фанатизма в своей ревности к распространению своего учения по убеждению в мнимой его истинности, упорно отказываясь от всякого беспристрастного исследования противопоставляемых им доказательств; таковы наши старообрядцы. Другие, отделившись от своих прежних исповеданий, или общин, к которым принадлежали, видя свою малочисленность и не чувствуя твердой почвы под собой, по тайному опасению оказаться на ложном пути, стараются умножить число своих последователей, чтобы успокоить себя обширным распространением своей секты, думая, что вот-де сколько нас прибыло: стало быть мы истинные христиане, когда люди идут к нам так охотно. Не знаем, есть ли это побуждения в душах пашковцев, но знаем, что у них есть еще особенное побуждение, свойственное именно нашим образованным людям. Вспомните, чего хотели наши масоны. Учреждения особого христианского общества на место Церкви, которая, по их мнению, утратила влияние на народ. Чего хотели наши мистики? Учреждения церкви „внутренней», т. е. рациональной, на место существующей видимо Церкви Православной, обремененной,, по их мнению, внешними обрядами и держащей народ в порабощении своим учреждениям и особенно духовенству. Вот к этим то просветителям нашего народа и освободителям его от послушания Церкви принадлежат и новые ревнители о благе его в образе пашковцев, которые, освобождая его от всех внешних подвигов благочестия и снимая с него всякую ответственность за грехи и преступления, открывают ему горизонт свободы еще более обширный, чем масоны и мистики. Эти новые просветители заимствовали из протестантства мнение, что с прогрессивным движением человечества к совершенству, во всех отраслях его жизни, должно быть усовершаемо и христианство с учительной и нравственной стороны, что его догматы должны быть развиваемы согласно с духом времени, и жизнь народов должна быть освобождаема от старинных стеснительных форм. Это так близко совпадает с ложным философским направлением нашего образования, о котором мы беседовали прежде, что пашковщина оказывается другою враждебною силою, идущею рядом с первою и направляющеюся к той же цели, т. е. к разрушению нашей Церкви и основах начал и устоев нашей народной жизни. Одна идет с научной, другая с религиозной стороны. Они, может быть, и не чуют друг друга, но печальные последствия этого двойного, враждебного нашему отечеству движения не трудно предвидеть.

Но положение нашего отечества в будущем представится нам не только опасным, но и страшным, если мы вспомним, что вместе с пашковщиною идет еще другое религиозное движение, направляемое на народ наш, – это штунда. Пашковщина идет сверху, штунда снизу; но так как та и другая секта не обрядового (как раскол), а рационального характера: то в направлении той и другой нельзя не чувствовать участия людей высшего разряда. Штунда, говорят, пошла из немецких колоний, но не крестьяне же немецкие дают ей такое решительное движение и такое быстрое распространение. В России ли живущими образованными деятелями, или иностранными направляется штунда, – для нас это все равно, важно существо дела. Штунда, как отрасль протестантства, более близка к нему, чем пашковщина, но для нашего народа та и другая имеют одинаково развращающее значение. Обе секты отрицают все, на чем держится вера нашего простого народа, – и православные догматы, и таинства, и почитание святых, и проч. Для пашковцев вожделенно, чтобы штунда распространялась (да они несомненно и содействуют этому тайными сношениями своих агентов с штундистами), потому что народ, лишенный своих верований, легко сделается и добычею пашковщины. Да и во всяком случае пашковцу милее штундист, чем православный христианин. Но штунда, как и пашковщина, обняла уже обширную часть России: Юго-западный край, Малороссию, земли Войска Донского, а по последним известиям показалась уже и в северных губерниях. Штундисты считаются уж десятками тысяч, и день ото дня становятся смелее и самоувереннее. „ Вот “, слышим мы в Малороссии говор простого народа, „все наши земли скупают немцы, вся наша страна скоро будет отдана немецкому царю. Когда он придет, те, которые перейдут в его веру, будут ему любезны и получат большой надел земли, а православных он обратит в крепостных “. Таким образом штунда принимает острый политический характер. Распространяя подобные басни в народе, штундисты пользуются его простотою и успешно вербуют себе новых последователей. Умножаются пашковцы, умножаются братья их штундисты; представим, что те и другие в народе возобладали, что ряды истинно православных людей разредели: чем тогда будет русский народ, когда сделается рационалистом в религии и перестанет быть православным? Постараемся представить это себе с возможною ясностью и вероятностью.

Мы все надежды свои относительно так называемого развития нашего народа возлагаем на научное образование: надежда преувеличенная. Нельзя все 60 миллионов русского народа обоего пола провести чрез университеты, гимназии и другие учебные заведения, сколько бы мы их ни настроили. Если их настроим и сотни тысяч, то простому народу некогда будет в них учиться до надлежащего умственного развития: он занят добыванием насущного хлеба. И сельские школы могут сообщать крестьянским детям начальные сведения – не надолго; материальный труд задавит в них всякую умственную деятельность. Устроить дело образования миллионов в духе нравственного развития, -единого на потребу, – принял на Себя Сам Господь и Спаситель наш. Он руками верующих в Него устрояет нравственные школы в виде храмов и определяет к ним учителей, освящаемых Его благодатью для служения Ему и охраняемых от заблуждений познанием и исповеданием чистого учения веры. Этих божественных школ мы ныне имеем 38 тысяч, кроме монастырей, и они умножаются с каждым годом. Здесь то совершается, столько ныне любимое, наглядное, обучение народа истинам веры и христианской нравственности. Говорят, что народ наш ничего не знает из учения веры и порабощен суевериям. Первое неверно: он много знает, но еще более сознает; второе верно, но в этом виноваты мы, люди образованные, так как не обращаем на него надлежащего внимания. Что же знает народ? В святых храмах он непрестанно слышит имя Божие и в священных изображениях видит дела Божии, совершенные для нашего спасения. Он знает Бога вездесущего и всеведущего, как видно из опытов. Когда образованный человек соблазняет простую душу на грех и успокаивает ее тем, что никто ничего не узнает, он к неудовольствию своему получает ответ: „а Бог». Когда доброму крестьянину предлагают выгодное, но не честное дело, он говорит „грех», т. е. указывает на нравственное начало для охранения от преступлений, которое ныне для многих образованных людей потеряло всякое значение. Когда грозит беда, простой христианин говорит: „Бог милостив». Когда постигает его несчастье, он с покорностью говорит: „воля Божия». Итак, он знает Бога, как Отца Небесного, всеправедного, всеблагого и всемогущего, и не только знает, но имеет Его свидетелем своей жизни и уповает на Него, как Промыслителя. Лишите его храма, как дома Бога живаго, где он постоянно сердцем чувствует Его присутствие, замените его сухою школою, или мертвым пашковским и штундистским собранием, вы потеряете силу, внедряющую в глубину душ христианских истинное богопознание; вера обратится в голые школьные понятия, или в отвлеченные бескачественные представления.

Побуждения к исполнению нравственного закона божественное училище храма не указывает только, а воспитывает, утверждает в самой душе, и не в виде стремления к материальной пользе, не в благородном самолюбии, на которое ныне так много уповают, а в страхе Божием, в памятовании о Боге правосудном, в просветлении благодатью Божиею совести, становящейся для христианина неотлучным свидетелем и судьей всех дел его, наказующим за преступления и ободряющим в добром подвиге. Народ чувствует в себе это начало нравственной жизни, и когда совесть его непокойна, идет к исповеди облегчить свою душу от накопившихся грехов, по его характерному выражению,-„поновиться»; идет и к приобщению Святых Таин, чтобы почерпнуть из благодатного источника освежение и утешение для страждущей души своей. Этого духовного опыта он не объяснит вам в точных понятиях и определенных выражениях христианского учения (да много ли и мы можем объяснить в этом?), но он чувствует, что происходит в душе его, именно, что он внутренно оживает и обновляется, и он ищет этой духовной пищи, как дитя ищет груди матери. Ему грех становится противен и страшен, как враждебная сила, разрушающая его внутренний мир, похищая его духовное благо. Вот чем объясняется явление, которое удивляет наших юристов, когда преступник, вопреки искусной защите своего адвоката, говорит: „нет, я виновен», или, когда при недостатке улик и при возможности скрыть преступление, преступник говорит: „возьмите меня, я убийца». Пашковщина и штунда разрушат эти основы нравственной жизни нашего народа, отняв у него благодатную силу Святых Таинств, внутренние побуждения к добродетели и опыты духовной жизни. Штунда все это у него отнимет, и ничего ему не даст, кроме отрицания и порицания Церкви, а пашковщина кроме того, совершенно отрицая необходимость добрых дел для спасения, отворяет народу двери ко всем преступлениям. Что этого надобно ждать, мы убеждаемся поведением молодых крестьянских поколений, отвлекаемых от Церкви разными соблазнами и удивляющих нас чрезвычайным умножением преступлений, и притом в таких страшных видах, как повальное пьянство, грабежи, покушения на крушение железнодорожных поездов с целью разграбления, отцеубийства, детоубийства и пр., о чем прежде и слуху не было. Все это оттого, как говорит апостол, что несть страха Божия пред очима их (Рим. 3, 18).

Народ наш вынослив и терпелив, солдат наш удивляет весь мир безропотным перенесением всевозможных лишений и страданий – не по одному только природному свойству славянского племени, не потому только, что крестьяне наши бедны и от рождения ведут суровую жизнь, а главным образом по своему религиозному складу и настроению. Кроме того, что Церковь постоянно внушает ему покорность воле и промышлению о нас Божию, она обогащает его благочестивым воспоминанием о подвижниках, переносивших во славу Божию всякие злострадания. „Угодники Божии и мученики и не то терпели, утешает себя русский человек и русский воин. Мне скажут, это идеализация русского народа, а я отвечу: нет, это его история. И такой-то народ отдается на жертву вражеской штунде и бессмысленной пашковщине!

Народ наш любит свое отечество до крайнего самоотвержения и самопожертвования. Это тоже засвидетельствовано его историею. Но глубочайшее начало этой любви лежит не в привязанности его к своей территории, не отличающейся повсеместными удобствами и красотою, не в исторических памятниках его деятельности, не в монументах его великих людей, не в великолепных сооружениях государственных, научных и художественных, а главным образом в церковных святынях, под влиянием которых сложились его верования, его благочестивые навыки, его духовные утешения и воспоминания. Как мы понимаем народное выражение: „умрем за веру?“ Что это? Готовность умереть за одну обрядовую сторону своей религии, которую народ так любит? Нет; здесь сознательно, или бессознательно разумеется вся его духовная жизнь в совокупности – от рождения в крещении, от воспитания сердца с детства под влиянием Святых Таинств и богослужений – до всех его нравственных склонностей и любимых добродетелей, до всех его надежд временных и вечных.

Народ любит своего царя. В его выражении готовности на все подвиги во время войны нераздельны слова: „за веру, царя и отечество“. Почему? Потому, что идея и образ царя, властителя земного, в его сознании связаны с верою и любовью к Царю Небесному, „Бог на небе, царь на земле“, говорит народ; вот две власти, которым он безусловно покоряется. Где связуются эти два понятия, эти два образа? В Церкви, во внушениях слова Божия о повиновении царю, в богослужениях во дни торжеств за него. Воля Божия объявляется в храме со священного амвона в Евангелии, с того же амвона объявляется Высочайшая воля Благочестивейшего Государя Императора. Разорвите эту связь, переставьте идею о царе с церковной почвы на почву свободных суждений о власти, и вот вам открытая дорога для всех внушений демократических, социалистических и революционных. Законы писанные народ наш мало знает, всем писанным распоряжениям правительственных властей он повинуется пассивно, но слово царя, обращенное прямо к нему и притом в храме Божием, это слово живое, громоносное, потрясающее сердца народа и возбуждающее все его духовные силы. Вот потому-то и опасны не только для веры, но и для благосостояния государства все эти безумные секты, что подрывая в народе благоговение к Церкви и послушание ей, они вместе с этим подрывают и благоговение к Церкви и послушание ей, они вместе с этим подрывают и благоговение к власти Самодержавной. Пашковцы и штундисты действительно открывают в наше отечество широкие ворота, как говорят малороссы, и немецкому царю, и всякому вражескому нашествию.

Теперь можно сделать выводы из тех данных, какие представляет нам обзор движения сектантства в нашем образованном обществе почти за два последние столетия. Эти выводы каждый может обсуждать по-своему, но истинно образованные православные люди, надеюсь, со мною согласятся.

1. Неестественно положение народа и государства, когда образованная часть его, оторвавшись от народа, потеряла связь как с ним, так и с его историей. Как ни одна голова без тела, ни тело без головы не составляют Живого организма: так ни высшее общество без народных масс, ни эти массы без передовых сословий не могут удержать цельности и силы народной и государственной. Следовательно, нам, наследникам ошибок наших предшественников, надобно позаботиться об уврачевании нашего народного тела, так как теперь мы обладаем всеми необходимыми для этого познаниями и опытами, которых не имели, или не могли иметь наши предки.

2. Нужно решить вопрос: что лучше, и что надежнее, продолжать ли нашему образованному обществу увлекать миллионы нашего народа путем колеблющегося человеческого знания и чуждых религиозных влияний в это мертвое море неверия и в эти дебри сектантства со всеми их искажениями в умственном и нравственном отношении; или ему самому, этому образованному обществу, возвратиться к историческим началам жизни всего русского народа и вообще в общение с теми духовными силами, которые он сохранил доселе?

3. По современному положению всех образованных народов и опытам последнего времени мы можем видеть, что как неверие, так и религиозная рознь уже и принесли много, и в будущем принесут еще больше зла и бедствий всякого рода везде, где развились эти нравственные язвы человечества. Следовательно, обращение к вере и единству воззрений как научных, так и религиозных, составляет необходимое условие целости и жизненности народов и государств. Это убеждение должно стать в основание всех наших взглядов и суждений о нашем благе и народном преуспеянии.

4. Надобно искренно сознаться, что наши образованные люди перестали понимать свой народ, а народ со своей стороны перестал доверять им. Разъяснить все недоразумения и рассеять недоверие – наша прямая обязанность. А самый прямой путь к этой цели есть возвращение в лоно Православной Церкви всех, кто под чуждым влиянием и по собственной небрежности отделился от нее. Изучать основные черты нашего народа – значит придти к Православной Церкви, возвратиться в Церковь, значит не только приобресть правильный взгляд на народ, но и войти в живой, духовно-нравственный союз с ним.

5. А для этого нужно оставить эти легкомысленные отношения к Церкви, которые нередко делают наших образованных людей похожими на уличных мальчишек, бросающих каменьями в грандиозное здание и сбивающих его художественные украшения. Вы отыскиваете в земле с великими трудами и издержками памятники древней цивилизации; вы разрываете мертвые курганы и с торжеством извлекаете из них всякую затхлую ветошь, но из остатков разрушения и смерти нельзя извлечь жизни. Вы обратитесь к жизни истинной, которую дало и дает миру христианство. Вы полагаете, что мы высказываем только личные мнения известной партии, как вы привыкли думать, и защищаем только свои взгляды и симпатии; напрасно. Не отвергайте того, чего не знаете, и не унижайте того, чего не понимаете; это не научно. Обратитесь к изучению Божественного Откровения, углубитесь в историю Православной Церкви, рассмотрите ее нетленные памятники и не ветшающие учреждения, и вы поймете, какого умственного света и какой жизни вы себя лишаете. А при этом изучении поставьте принципом, в истине которого потом убедитесь, что Православную Церковь трудно понять с точки зрения иного исповедания и тем более разнообразных сект. Напротив, только с точки зрения Православной Церкви, как с вершины, видны все кривые пути, на которые уклонились католичество и протестантство со всеми происшедшими от последнего бесчисленными сектами. Тогда только вы поймете неизреченную милость Провидения Божия к нашему народу, призвавшего его в свою истинную Церковь и удостоившего его послужить ее сохранению и распространению; поймете и то, почему мы обладаем такою необъятною территорией, и от чего народ наш занял такое высокое положение между другими народами и приобрел такое мировое значение. Вы поймете, что Бог был с ним и Бог его возвеличил.

6. Но в этом случае наши образованны; люди пожалеют только себя, так как сами обратятся на истинный путь. Но они должны пожалеть и народ, разлагаемый, как мы видим, бесчисленными сектами, и притом в последнее время развращаемый вредными мыслями и дурными примерами тех же ложно образованных людей. Для прекращения этого зла нужно нашему просвещенному обществу, прежде всего, отрешиться от двух ложных понятий, о свободе совести и о всепрощающей любви. Нельзя признать право на распространение всех возможных сект и заблуждений по принципу свободы совести в том смысле, как у нас затвердили его с чужого голоса, справедливо признавая, что совесть неприкосновенна, но, не понимая того, что там, где они хотят видеть и признать свободу совести, ее вовсе нет. Истинное учение о свободе совести принадлежит святому апостолу Павлу (1 Коринф. 10, 23–30) и от него усвоено Православною Церковью. Вот в чем оно состоит: совесть, как чувство и сознание состояний благоприятных и тягостных, испытываемых человеком по совершении добра или зла, есть естественный нравственный закон, сохранившийся и после падения человека в его природе. Это сознание и чувство просветляется познанием закона богооткровенного, благодатью Божией и нравственным трудом. Чем яснее и чище становится совесть, тем она чувствительнее к впечатлениям добра и зла, тем строже различает и тем решительнее принимает добро и отвергает зло. Когда человек нравственным трудом и очищением сердца воплощает в себе закон Христов, и когда совесть и ее веления становятся тождественными с законом Христовым: тогда человек получает право и свободу, без опасения нарушить заповедь Божию, действовать по своей совести; тогда он может дозволять себе применение закона к частным случаям жизни, и определение взаимных отношений христианских обязанностей не по букве, а по духу закона; тогда он действует по свободе совести. Итак, свобода совести есть высшее совершенство христианина, которого нельзя признать за всяким человеком без разбора. У того, кто грешит без страха ответственности, совесть тупа, или, как говорит апостол Павел, сожжена (1Тим. 4, 2); кто фанатически преследует разномыслящего с ним человека, у того совесть искажена; кто позволяет себе извороты и предлоги для уклонения от исполнения обязанности, или для корыстных целей, ложно толкует закон, у того совесть фальшива, или, по церковному выражению, лукава и т. под. Как же можно уступить принцип свободы совести, или дать право действовать по своей совести и изуверу, и фанатику, и разбойнику? Их совесть, напротив, требует пробуждения, оживления, освобождения от подавляющих ее ложных мыслей, пороков и страстей. Итак, признавайте за всяким человеком, как существом свободным, свободу мысли (но без права публичного выражения всякой ложной мысли), свободу выбора, свободу дела, свободу жить, или умереть, свободу спастись, или погибнуть, но никак не свободу совести.

Подобные же ложные мысли господствуют в нашем образованном обществе и относительно христианской любви. Основываясь будто бы на Евангелии, проповедуют любовь безграничную, всепрощающую, всетерпящую. Но таких свойств слово Божие не приписывает и бесконечной любви Божией. И эту всеобъемлющую любовь оно изображает не только благотворящею, долготерпящею и милующею, но и благопромыслительною, следовательно испытующею, угрожающею и наказующею людей для их спасения. Для нашей же ограниченной любви указаны Самим Христом Спасителем два вида ее проявления: любовь естественная, когда мы, по слову Христову, любим любящих нас (Матф. 5, 46), т. е. тех, которые нам приятны; и любовь как долг и обязанность, по которой, как по заповеди Божией, мы должны действововать не по чувству, а по закону или по долгу любви и тогда, когда нам это тяжело и неприятно: „любите врагов ваших, благословляйте ненавидящих вас, молитесь за обижающих вас и гонящих вас“ (Мат. 5, 44). В этой деятельности по долгу любви Господь указал нам путь к приобретению истинной божественной любви, уподобляющей нас Отцу нашему Небесному, иже солнце свое сияет на злыя и благия и дождит на праведныя и на неправедныя (Мат. 5, 45), и действующим по этому долгу любви он дал высокое обетование: будете сынове Вышняго (Лук. 6, 36). Вы не можете обнять с чувством любви убийцу, у которого еще не обсохла на руках кровь; вы не можете хладнокровно и без раздражения говорить с дерзким и упорным сектантом: не беритесь же действовать по отношению к ним с вашей широкой, всепрощающей любовью (которая большею частью ограничивается одними словами), а поступайте с ними по долгу любви, хотя и вопреки своему чувству: жалейте о заблуждающих и порочных, будьте снисходительны к ним, но не уклоняйтесь от мер исправления и ограничения их, от предосторожностей относительно их, для охранения от их вредного влияния людей честных и здравомыслящих. Это и значит действовать по закону истинной любви.

7. Еще над умами наших образованных людей тяготеет ложное мнение о мире христианском, об осторожности относительно иноверцев и сектантов из опасения раздражить умы и страсти и произвести в обществе смуты и, беспорядки. И здесь смешение двух христианских понятий: о мире внешнем, и духовной ревности по вере православной. Относительно внешнего мира апостол Павел говорит: „если возможно, с своей стороны, будьте в мире со всеми людьми» (Рим. 12, 18). А относительно ревности по вере Сам Господь сказал: „не думайте, что я пришел принести мир на землю; не мир пришел Я принести, но меч» (Мат. 10, 34); „Огонь пришел я низвесть на землю: и как желал бы, чтобы он уже возгорелся» .(Лук. 12, 25). Это меч духовный, это огонь ревности и борьбы верующих за божественную истину с человеческими заблуждениями. Его мы видим в широком пламени в первенствующей Церкви и в цветущие века христианства. Где законное поприще этой борьбы? – В области мыслей, учения, прений, нравственных подвигов для защиты веры и побеждения противников. Эта борьба, по слову Спасителя, простирается не только на все христианские общества, но и семейства. „Я пришел, говорит Господь: разделить человека с отцем его, и дочь с матерью ея, и невестку с свекровью ея. И враги человеку домашние его“ (Мат. 10, 35, 36). И это мы видим в древней Церкви, когда язычники отдавали жен и детей своих на мучения за исповедание имени Христова, а эти последние шли на страдания с молитвою на устах за своих гонителей. Что же из этого следует? – Это значит, не изменяй своим христианским убеждениям ради каких либо человеческих привязанностей и выгод; стой за них крепко, возвещай и защищай их гласно всею силою мысли и слова, но не нарушай мира во внешних отношениях, соблюдай пред всеми обязанности христианской любви; а когда ты не частный человек и обязан защищать в своем лице права своего общественного положения и власти, тогда действуй, как христианин с свободною совестью, умеющий примирить обязанности любви с правами власти. Вот истинные понятия о совмещении ревности по вере с соблюдением мира в христианском обществе. Непонимание этих истин, происходящее от незнания православного учения веры и произвело у нас этот индифферентизм, этот застой, этот нравственный сон, о котором говорит Спаситель: „Когда люди спали, пришел враг хозяина поля, и посеял между пшеницею плевелы, и ушел» (Мат. 13, 25). Вот теперь, проспавши время, когда нужно было оберегать ниву Божию (в чем виновны и мы, и вы), и радуйтесь на все эти плевелы ложных научных воззрений, религиозных заблуждений и бесчисленных сект, заполонивших наше отечество.

8. Согласно с истинным учением о свободе совести и христианской любви, и начальники христианские не должны смотреть, сложа руки, на распространение у нас сект, а мерами, дозволенными законом, по слову апостола Павла, „вразумлять безчинных» (1Сол. 5, 14), „заграждать уста пустословов» (Тит. 6, 10, 11), удалять „смущающих» Церковь Божию (Гал. 1, 7). К несчастью нашему, многие из наших администраторов европейского образования не только пропитаны индифферентизмом и с пренебрежением относятся к своей Православной Церкви, но с каким-то злорадством смотрят на распространение у нас сект. Я говорю это не с ветру, а на основании точных сведений, говорю открыто, потому что явное зло требует и гласного обличения. Посудите сами, можно ли слышать без сердечной боли ответ одного провинциального губернатора, конечно, православного, на просьбу помочь в борьбе со штундой. „Что-же? говорит губернатор, штунда все-таки рациональное учение, не то, что наше грубое, погрязшее в обрядности православие». Итак, он, бедный, плавает в области рациональных воззрений, и не успел в течение своей жизни, до занятия своего высокого поста, проникнуть в Православие дальше его внешней обрядности.

9. Есть еще предубеждение у наших образованных людей, и даже власть имеющих, о котором даже и рассуждать совестно. Говорят: сектанты лучше живут; у них больше порядка, трезвости и довольства, чем у православных. Следовательно, не надобно и заботиться об уничтожении сектантства; следовательно, чем больше будет у нас сект, тем больше будут обеспечены порядок и благосостояние в нашем отечестве. Уж не разделить ли нашу Православную Церковь на секты по принципу, чтобы чрез улучшение быта в отдельных частях государства устроить общее его благо? Но не выходит ли из примеров лучшего порядка у сектантов, чем у православных, совсем иное заключение? Оно действительно и выходит. Вожаки сектантов умеют держать в руках своих последователей, а наши администраторы в отношении к народу этого делать не умеют. У сектантов руководители и начальники единомысленны со своими и во всем подают им пример, а у нас все врозь глядят. Коноводы сектантов все, что вредит их секте, быстро и решительно устраняют, ничем не затрудняясь и ничего не жалея; у нас же, например, об уменьшении кабаков, о закрытии торговли и ярмарок по праздникам – поговорят, да и перестанут; потому что тут, видите, есть опасение повредить промышленности и народному труду, как будто нравственный вред не заключает в себе начал всякого зла и всякого разорения. Наконец, в какой религиозной секте вожаки позволят своим последователям такие увеселения, как спектакли под праздники, скандальные оперетки, публичные развратные гульбища? Разница между сектантами и нами состоит в том, что расколоучители, предводители молоканства, духоборства, хлыстовщины, шалопутства и проч. охраняют членов своей секты с заботливостью и строгостью, а мы сами развращаем народ. Различны причины, различны и последствия.

10. Последнее слово. У нас привыкли все борьбу с сектами возлагать на одно духовенство: справедливо ли это? А христианское общество? А просвещенные христиане? Они будут только плодить заблуждения, а борьбу с сектантством и даже с ними самими предоставлять духовенству? Если бы в первые века христианства общество предоставляло борьбу с язычеством и христианскую проповедь одним только пастырям Церкви, которых было мало для всего мира, мир не был бы просвещен христианством. Но тогда все горело огнем ревности по вере; не только из пастырей Церкви, но и из мирян были великие учители и писатели, и духовные поэты, обогатившие Церковь своими песнопениями. Тогда и на пастырское служение шли светские люди с великими талантами и образованием. Ныне мы, служители Церкви, остаемся еще в некоторых отношениях в положении духовенства прошлого столетия: мы доселе остаемся скученными в одном сословии; к нам не притекают дарования, а уходят от нас. Как же возлагать на нас одних борьбу с этим страшным наплывом неверия и сектантства! Только в последнее время стали у нас появляться сочинения немногих благочестивых светских писателей в защиту Церкви от заблуждений; стали показываться примеры вступления в духовное звание светских молодых образованных людей: с радостью приветствуем эти отрадные явления. Не даст ли Господь нашему отечеству опять увидеть то счастливое время, когда в чин служителей Церкви вступали и бояре, и дворяне и совершали великие подвиги за православную веру и отечество?

В заключение, пожелаем, чтобы наши образованные люди верно понимали и принимали к сердцу интересы Церкви, чтобы перестали отдавать все свои таланты на служение науке и искусствам, а посвящали их и на служение Богу, чтобы не увлекались чужими взглядами, а беспристрастно и честно относились к изучению своей родной веры и входили и мыслью и делом в живое общение с Православною Церковью. Тогда поймут они верно свой народ и его истинные нужды, а народ с радостью увидит их в своей среде. Тогда и духовенство наше найдет в них себе деятельных сотрудников и помощников и поощрительные примеры в деле защиты и охранения нашей веры и Церкви. Вздохнем и ко Господу, да призрит Он милостиво на скорби Своей Церкви и уврачует нравственные недуги нашего отечества.

* * *

6

Произнесены в зале Московской Городской Думы 17 и 18 марта 1882 года.

7

Заметим под строкою, что нескончаемость и бесплодность прений во многих наших общественных собраниях происходит именно от незнания, или неясного понимания бесспорных начал, от которых должны начинаться рассуждения.

8

Сказание о подвижничестве Св. Отцев Антония в. § 13.

9

Читано в собрании С.-Петербургского Братства Пресвятой Богородицы 5-го февраля 1891 года.

10

Разбор этой книги см. в журнале „Вера и Разум “ 1890года, Декабрь, книжка первая и др.

11

Второе чтение в собрании С.-Петербургского Братства Пресвя-тыя Богородицы. 9-го апреля 1891 года.

12

Руководство к русской церковной истории профессора Казанской духовной академии П. Знаменского, стр. 284.

13

Там же, стр. 471–475

14

Там же, стр. 471–475

15

Там же, стр.482

16

Там же, стр.432

17

Там же, стр.438, 439

18

Стр. 494.

19

Современные задачи: Религия и наука 1886 г. „Часы благоговения“ и Wanderungen auf religiosen Gebìet von einem Ungennanten, 1885 г.

20

Любимые стихи, № 25.

21

,,Приди ко Христу“, стр. 38, 39.

22

Стр. 54.

23

Стр. 61.

24

См. Правосл. Обозрение 1890 г. том I, стр. 495–523, 625–689. Церк. Вест. 1880 г. Церк. Общ. Вест. 1880 г. №№ 41 и 42, Вера и Раз., Лист. 1886 г.

Наставление детям, учащимся в сельских школах О кротком и жалостливом обращении с животными25.

Праведник милует и души скотов своих (Притч. 12, 10).

Есть в нашем народе, особенно в безграмотном и необразованном крестьянстве -порок, который сами виновные в нем мало в себе замечают, и потому не заботятся об его исправлении. Этот порок состоит в грубом и жестоком обращении с животными. Он тем более заслуживает порицания и осуждения, что не вызывается и не поддерживается в человеке никакими соблазнами и искушениями. Иной много пьет вина, потому что находит в вине свое веселье; другой крадет, потому что воровством, без труда, находит себе то, чего у него недостает, и что ему желательно. Иной, наконец, бросает работу, даже нужную и спешную, потому что одолевает его лень; ему приятнее ничего не делать и проводить время в праздности, или пустых забавах. Но что заставляет хозяина обременять свою лошадь непосильною тяжестью, или упадшую от худобы и изнеможения бить нещадно, чем попало, тогда как нередко и худа, и слаба она от безкормицы, от пьянства хозяина, незаготовившего ей надлежащего корма? Что заставляет женщину, заметившую в своем огороде чужую корову, или теленка, бить их во что попало, иногда по злобе на их хозяйку; как будто животное знает, что это чужой огород и что оно ест чужое, ему недозволенное? Ничто не заставляет этих людей мучить несчастных животных, кроме их неудержимого раздражения и жестокости сердца.

Против этого порока бессердечных людей восстают добрые образованные христиане; они составляют из себя общества „покровительства животным», члены которых принимают на себя обязанность при случае останавливать от зверских поступков этих жестоких людей; просят священников вразумлять их поучениями, и даже иногда призывают в помощь полицию. Но кто вразумит развращенного и озлобленного человека, забывающего все заповеди Божии и потерявшего совесть и страх Божий? А может ли какое либо, даже многолюдное благонамеренное общество и сама полиция вразумлять и сдерживать этих развращенных людей в малолюдных селениях, где нет полиции, и на проезжих дорогах, в полях и лесах, где эти люди свирепствуют на всей своей воле? Только внутреннее исправление сердца, очищение совести и непрестанное содержание себя в страхе Божием могут охранять человека от всякого греха и порока, так же как и от того, о котором мы говорим. И эти христианские чувства и душевные расположения должны быть приобретаемы и укрепляемы в людях с детства. Только с этого возраста могут быть сохранены и утверждены в душах наших данные нам от Бога добрые свойства и склонности, составляющие истинную красоту и достоинство человека. Эту истину преподал и объяснил нам Сам Иисус Христос. Он любил детей, требовал, чтобы их допускали к Нему, ласкал и благословлял их и сказал об них: таковых есть царство небесное (Мат. 19, 14). Это значит, что дети, неиспорченные в раннем возрасте от пренебрежения родителей и от дурных примеров людей их окружающих, близки к Богу и, по своей невинности и незнанию греха, могут легко усвоить учение Слова Божия, утвердиться в добродетели и заслужить Божие благоволение. Такие дети откровенны, правдивы, почтительны к старшим, любят своих родителей, ласковы и приветливы. Их нужно только беречь под бдительным надзором от грехов, как драгоценную собственность от воров. Напротив, дети, испорченные с раннего возраста, лживы, лукавы, завистливы, сварливы, жадны и дерзки. Для них, чтобы сделаться добрыми людьми, предстоит двойной труд: побороть в себе пороки и утвердить в душе добродетели. Мы это говорим для того, чтобы показать, как легко неиспорченным детям, при нежности и чувствительности их сердца, приучиться к кроткому обращению с животными и жалости к ним. Тогда как напротив, весьма трудно привить эти чувства к детям, которые сами стали похожи на диких и злых животных.

Конечно, дети прежде всего должны понять, что жестокое и безжалостное обращение с животными есть грех и притом немалый, так как он явно противен воле Божией и незаметно ведет к другим тяжким грехам.

Вы, дети, знаете из Священной Истории, что Господь Бог создал и украсил мир бесчисленным множеством разнообразных творений, носящих на себе проявления высочайшей благости, всемогущества и премудрости Божией. Между этими созданиями занимают самое видное место бесчисленные роды животных четвероногих, птиц, рыб, земноводных и насекомых. Все они имеют разнообразную красоту, хранят свой род, не смешиваясь с другими, имеют удивительные способности устраивать удобные для себя жилища и добывать себе пищу. Все они, трудясь для себя и вместе для других пород, представляют в общем удивительное царство, премудро устроенное и поучительное, так что великие ученые люди посвящали целую жизнь на изучение особенных свойств бесчисленных пород животных, постоянно удивляясь премудрости Божией и воздавая хвалу Создателю вселенной. Вы знаете искусство пчел в устроении сотов и приготовлении так любимого вами меда. Вы видали высокие муравьиные кучи, в которых проложены разнообразные проходы и норки и, верно, видали их неустанную работу и суетню. Учители христианской жизни на работу пчел указывают, как на пример правильности, порядка, искусства, поучительный для христианина; а людей нерадивых и ленивых Премудрый посылает к муравьям учиться трудолюбию: „пойди к муравью, ленивец, посмотри на действия его, и будь мудрым. У него нет ни начальника, ни приставника, ни повелителя; но он заготовляет летом хлеб свой, собирает во время жатвы пищу свою“26. Когда вы пожелаете дальнейшего образования и будете читать ученые книги, много чудес увидите в животном царстве, например, как звери устраивают себе удобные логовища в земле, большие птицы вьют крепкие гнезда на высоких деревьях и горных скалах, как маленькие пташки, по соломинке, по перышку собирают, что им нужно, и устраивают мягкие и теплые гнезда для будущих птенцов своих и кормят их; как птицы перелетают тысячи верст чрез моря и пустыни на лето из жарких стран в прохладные и на зиму из холодных – в теплые, и не сбиваются в пути, и в тех и других странах умеют сохранить свою жизнь, устроить себе жилище и воспитать детей. Подумайте, и прислушайтесь к своему сердцу, не скажет ли оно вам, что на вас лежит обязанность с благоговением и любовью возноситься молитвою к Создателю вселенной и научиться славословить Его по примеру всех живых существ, своим бытием и радостью о дарованной им жизни воздающих хвалу Всеблагому Господу, по слову Псалмопевца: „хвалите Господа зверье, гади и птицы пернаты“ (Пс. 148, 14). „Всякое дыхание да хвалит Господа“ (Пс. 150, 6). При таком расположении духа добрый христианин может ли позволить себе подвергнуть животное безвинно какому-либо страданию, даже с издевательством и злорадством, как это, к несчастью, видим в людях развращенных? Не такому обращению с животными поучает нас Сам Господь Бог, не только своим словом, но и примером.

Из слова Божия мы видим, что Господь имеет особое промышление о животных. Во-первых, Он их питает, как говорится в псалме, что мы произносим в молитве пред принятием пищи: „Очи всех на тя Господи уповают, и Ты даеши им пищу во благовремении: отверзаеши руку Твою и исполняеши всяко животно благоволения“ (Псал. 144, 15–16). Псалмопевец говорит, что Господь дает пищу птенцем врановым, призывающим Его (146. 9). Этим Пророк дает нам понять, что бессильные птенцы, кричащие от голода, получают пищу от Бога, так как родители их, не имея ее приготовленной от Творца, не могли бы найти ее для них. Для поддержания нашей веры в Божие о нас промышление Иисус Христос указал на попечение Отца небесного о животных: „взгляните на птиц небесных; они ни сеют, ни жнут, ни собирают в житницы, но Отец ваш небесный питает их. Вы не гораздо ли лучше их “ (Матф. 6, 26). Он Сам распоряжается и жизнью, и смертью их: не две ли птицы продаются за ассарий (мелкая монета) и ни одна из них не упадет на землю без воли Отца вашего (Мат. 10. 29). Мы знаем, что в иные годы необыкновенно размножаются рыбы и животные, в другие уменьшаются в количестве; в одно время распложаются полезные для человека животные, в другое – вредные. В первом случае, т. е. в умножении полезных животных, мы видим награду людям добрым и благочестивым, во втором – наказание для людей порочных и беспечных о своем спасении. Умножение полезных животных мы мало замечаем и забываем благодарить за это Бога, но за то для нас очень чувствительно размножение вредных животных, как напр. разных жуков, гусениц и особенно саранчи, которая страшными тучами падает на цветущие поля и плодоносные сады и в несколько дней, на огромных пространствах, обращает их в голые степи. Сюда же, т. е. к мерам наказания Божия нас за грехи, должно отнести внезапное и непонятное для нас распространение на животных заразных болезней, как напр. чумы на рогатом скоте, сибирской язвы на лошадях и овцах. Все это заставляет нас смотреть на животных и их жизнь со вниманием и заботливостью, так как ими управляет Господь и в умножении животных полезных для нас мы должны видеть Божие благословение и наше благосостояние, а в уменьшении их и в размножении вредных – орудие гнева Божия, всегда готовое на вразумление грешников беспечных и поражение нераскаянных. В этом мы должны видеть новое побуждение не к бессмысленному, тупому и зверскому обращению с животными, а ко внимательному, заботливому и жалостливому.

В умах ваших может возникнуть недоумение,– как же мы считаем себя в праве убивать животных? – Это право даровано нам от Бога и с особенною ясностью выражено в Священном писании. Вы знаете из Священной Истории, что после потопа, по случаю оскудения плодородия земли, разрешено было людям употреблять в пищу животных чистых, т. е. не кровожадных, а питающихся растительной пищей. И это лишение жизни животных, для пищи человеку, не составляет греха, подобного истязаниям и мучениям животных. Животные не имеют безсмертной души, и для них нет вечной будущей жизни; со смертью для них все кончается, лишь бы только смерть их была мгновенная и без истязаний. Так, особенно в последнее время, и стараются закалать животных без мучительных для них страданий. Сюда же относится вопрос, по какому праву человек охотится за хищными и дикими животными? По тому же праву обезпечения и улучшения жизни человека, поставленного от Господа Творца, господином и обладателем всех земных творений. От хищных зверей человек защищает свою жизнь, свои стада и другое имущество. Диких животных, каковы, например, соболи, бобры, куницы, лисицы, белки, -человек убивает для пользования от них мехами. Но и здесь требуется от него благоразумие, умеренность и разборчивость в видах сохранения молодых и не могущих приносить для него пользы животных. К несчастью, ныне, от страсти к обогащению и к роскоши, так усилилось истребление особенно красивых и дорогих диких животных, что многим породам грозит совершенное истребление. Нельзя при этом, со скорбью, не сказать, что человек, по своей греховности и развращению, из всякого права, дарованного ему от Бога, склонен сделать злоупотребление, и всякий дар благости Божией растратить безразсудно и даже употребить себе во вред.

Есть в душах человеческих прирожденные добрые свойства справедливости, сострадания. Эти свойства особенно живы в сердцах неиспорченных детей. Они с горестью замечают обиды и незаслуженные оскорбления своих товарищей и подруг – и плачут вместе с ними. Эти прекрасные чувства пробуживаются в них и при виде страдания всякого живого существа: им жалко видеть ушибенного голубя, израненного котенка и т. под. Эти чувства в детях неиспорченных сохраняются надолго, с ними они возрастают и укрепляются вместе с другими добрыми свойствами, с развитием разума и житейскою опытностью. Они скоро понимают, что домашние животные, данные от Бога человеку в услужение, их сотрудники и, так сказать, товарищи во всех обстоятельствах и трудностях земной нашей жизни (Рим. 8, 19–22): лошади переносят нас на далекие расстояния и перевозят тяжести, что без них было бы для нас до крайности затруднительно; волы мерным шагом, с усердием, терпеливо тянут тяжелый плуг и также везут на полях снопы, на лугах – сено, и не спешно, но верно перевозят товары на отдаленные пространства, что было особенно у нас в ходу до построения железных дорог. Нечего уже говорить о том, что мы пользуемся от них, кроме мяса, кожами для обуви и других наших потребностей, – от коров – молоком, столь драгоценным для питания; от птиц, каковы куры, гуси, утки, – яйцами, перьями и пухом. Не должны ли мы эти дары Божии, сообщаемые нам в облегчение нашей земной жизни, принимать с благодарностью, а к животным, чрез которых их получаем, относиться со вниманием, заботливостью, справедливостью и, так сказать, дружелюбием. Не очевидно ли из этого, что невнимание к надлежащему содержанию домашних животных есть порок, а напрасные истязания их -преступление? И кажется, что животные, как будто понимают эту несправедливость, оказываемую им безсердечными людьми. Лошадь, упавшая на скользкой дороге от того, что дурно подкована, или от тяжести воза, от изнурения, робко взглядывает на хозяина, как будто с упреком и только, что не скажет ему: „за что ты меня бьешь?“ Что это правда, видно из того, как относятся животные к человеку, когда он их хорошо содержит и кротко с ними обращается. Они смело к нему подходят, окружают его и ласкаются к нему. Какой друг человеку лошадь – это знают конные воины, совершающие на них военные походы и выдерживающие сражения. Какой друг человеку корова, это знает вдова с малолетними детьми, которая зовет ее „кормилицей» своей семьи. А что касается до службы человеку собак, которые берегут хозяина, его стада от воров и хищных зверей, защищают от врагов, спасают от утопления малых детей и нередко идут за хозяином на верную смерть, – то это всем известно. Поэтому должно быть стыдно человеку, по неблагодарности оказывающемуся хуже животных, а отвечать пред Богом должно быть и страшно, так как исполнение пред Ним, нашим всеблагим Промыслителем и благодетелем, долга попечения о данных нам в услужение животных, и не трудно, и сопровождается очевидною для нас пользою и утешением.

Жалостливость, сострадание и любовь суть свойства драгоценные. Это дары любви Божией, уделенные душам человеческим при сотворении из безконечной полноты совершенств Создателя нашего, сотворившего нас по образу Своему. Дети должны беречь в себе эти чувства, так как они при небрежении и безпечности скоро утрачиваются, и прежде всего – при жестоком обращении с животными. Дети в раннем возрасте ближе к животным, резвятся и играют с ними. И вот когда избалованный и испорченный ребенок врывается в среду добрых детей и начинает бить и мучить маленьких животных, добрые дети обижаются и плачут. Но когда это повторяется часто, и дурных детей набирается больше, чем хороших, – и добрые дети привыкают видеть страдания животных, и незаметно начинают подражать дурным товарищам. Сначала муха и бабочка с ощипанными крыльями, лишенные способности летать и ползущие в полумертвом состоянии, возбуждают жалость в добрых детях до слез, но потом это становится для них делом обыкновенным. Они с любопытством смотрят, как дерзкие мальчики лазят на деревья, разоряют птичьи гнезда, вынимают яйца, выбрасывают неоперившихся птенцов, не взирая, на жалобные крики их родителей. Притупленное чувство уже не возмущается и при плаче товарища и подруги, а затем в толпе негодных детей поднимается хохот при падении человека, даже больно ушибшегося. Это толпа безсердечных детей насмехается над увечными, калеками, стариками и слепыми, заслуживающими глубокого сострадания и жалости. В дальнейшей жизни таких детей, становящихся юношами и зрелыми людьми, редко возстановляется это благородное чувство сострадания. При других пороках, овладевающих ими от распущенной безнравственной жизни, эта утрата жалости и сострадания увлекает их к преступлениям, которых бы они не совершили, если бы не были ожесточены сердца их. Так вор не крал бы из кармана путешественника его денег, если бы подумал, что он будет без них делать на чужой стороне, не имея возможности доехать куда хотел, ни домой воротиться. Грабители, нападающие на жилища мирных людей, не избивали бы целые семейства, не смотря на стариков и детей, если бы в них сохранилось чувство жалости. Наши тюрьмы и места ссылки не были бы наполнены убийцами, которые потом оплакивают совершенные ими безчеловечные обиды и злодеяния. Подумайте, может ли кто убить человека, когда он не привык убивать напрасно животное, или намеренно раздавить безвредное насекомое, потому только, что он имеет силу отнять жизнь у слабого создания? В Бозе почивший великий Архипастырь, Митрополит Московский Филарет, после служения в одном монастыре, вошел в келлию Архимандрита и увидел на окне тарелку с отравленными мухами, и, указав на нее Архимандриту, сказал ему: „вот ты попробуй оживить их!“ Что он внушал этим? То, что не надобно равнодушно отнимать жизнь ни у какого создания Божия, которой мы ему не дали, и отнявши не можем возвратить. Кто так мыслит и чувствует, тот не причинит ближнему обиды, а эта осторожность, в отношении к сохранению спокойствия и благосостояния ближнего, есть целая половина в исполнении Закона Божия, которая, по слову Спасителя, состоит из двух частей: любви к Богу и ближнему.

Счастливы люди, которые до зрелого возраста сохранили в душах своих детскую нежность, чувствительность и сострадание. Они и Богом любимы, и сами счастливы, потому что в душе их обитает мир и любовь. Молитесь, дети, Христу Спасителю, страдавшему и умершему за нас, для нашего спасения, чтобы Он благодатью Своею оживотворял души ваши и очищал сердца. За вами мало особых приставников и наблюдателей, но у каждого из вас есть Ангел Хранитель, приставленный к вам Христом Спасителем от крещения вашего, для вашего наставления и охранения от грехов и дурных примеров. Просите своего Ангела, чтобы он не отступал от вас. Какой друг может быть вернее и любовнее ангела небесного?

* * *

25

Наставление это написано по случаю избрания автора в почетные члены Харьковского отделения „Общества покровительства животным» в виде нравственного приношения на пользу общества.– Читано 14 июня при открытии курсов учителей одноклассных церковно-приходских школ Харьковской епархии.

26

Прит. 6, 6–8.

Речь о причинах чрезвычайного распространения пороков и преступлений в современном христианском мире27.

Нерадостно начался для нас XX век. Во всем просвещенном христианском мире встречали его с светлыми надеждами, ожиданиями быстрых успехов в просвещении человечества, в распространении технических познаний, развитии торговли, промышленности, упрочении свободы, мира и благосостояния человечества. И что же? На самом пороге нового века встречает нас неожиданное бедствие. Я разумею возмущение и войну в Китае. Бедствие поразило почти все главнейшие государства христианского мира. Везде сокрушаются об уничтожении успехов христианской проповеди, более двух столетий продолжавшейся в многомиллионном Китае, о разрушении миссионерских учреждений, избиении миссионеров, об умерщвлении многих тысяч местных христиан. Везде скорбят о стеснении торговли и опасаются потерь и убытков; озабочены снаряжением войск и санитарных отрядов для помощи жертвам войны; везде с замиранием сердца следят за подвигами христианских воинов и оплакивают убиенных на поле брани сродников и друзей. Так-то обманчивы человеческие надежды и ожидания, так непрочны успехи, так шатки основания нашего благосостояния! Опасаются, что надолго затянется война, что потребуются дальнейшие усилия и жертвы, что, наконец, могут возникнуть осложнения и столкновения между самими христианскими государствами.

Но предоставим судить и говорить обо всем этом светским писателям, людям государственным, дипломатам, а на нас, служителях церкви, лежит нравственный долг молиться Богу о прекращении бедствия и вдумываться во внутреннее его значение, как события небывалого в истории человечества, как особенного знамения времени. Бывали войны язычников и магометан с христианами разных государств, но в них преобладали политические расчеты и жажда территориальных приобретений и добычи; бывали и избиения проповедников веры Христовой у народов диких и суеверных, но никогда не было такого обширного и ожесточенного восстания против всех христианских народов и такого избиения христиан без различия чужих и своих, так что война перешла из области внешних человеческих выгод и страстных вожделений в духовную область борьбы самого, так сказать, язычества против христианства, как будто сам князь мира сего (Иоан. 12, 31) в лице своих служителей поднял войну со Христом и его последователями. Невольно думается, что он почувствовал свою силу, видя нравственное расслабление христиан, и борется с христианами в намерении истребить самое христианство.

Предостережения верующим в Бога истинного от подобных восстаний против них народов языческих Господь давал еще в ветхом завете. Так в числе угрожающих наказаний народу Израильскому за измену Богу и Его закону Господь сказал чрез Моисея: „за то, что ты не служил Господу, Богу твоему, с веселием и радостью сердца, при изобилии всего..., пошлет на тебя Господь народ издалека, от края земли: как орел налетит народ, которого языка ты не разумеешь, народ наглый, который не уважит старца и не пощадит юноши“ (Втор. 28, 47. 49. 50). Подобные предостережения были делаемы и другими пророками. Спустя несколько веков Исайя говорил израильтянам: „если захотите и послушаетесь, говорит Господь, то будете вкушать блага земли. Если же отречетесь, то меч пожрет вас, ибо уста Господни говорят сие“ (Ис. 1, 19. 20). Очевидно, что в основание всех наших человеческих предприятий и усилий к прекращению бедствий мы должны положить внутреннее самоиспытание и размышление о нашем нравственном состоянии, чтобы по совести решить, не сами ли мы виновны в постигшем нас несчастии и не требуется ли от нас покаяние и исправление? Никто из христиан, хотя отчасти сохранивший веру, не осмелится сказать, что это не нужно. Так ясно для всех глубокое и всеобщее растление и развращение современных христианских народов, особенно в высших и образованных сословиях их, стоящих во главе народов и своими ложными воззрениями, убеждениями и примерами увлекающих их на путь неверия и пороков. Нужно ли подробно говорить о них? Все заблуждения и пороки нашего века так нам известны из современной жизни христианских народов и у нас перед глазами в отечестве нашем, усердно перенимающем все дурное у иноземцев. Всюду с необычайною быстротой распространяется в народах неверие и отрицание бытия Божия, души человеческой и вечной ее жизни, а вера в Бога истинного заменяется боготворением материи и служением плоти. В нравственной жизни усиливаются отрицание власти родительской и правительственной, цареубийства, бунты, возмущения против богатых, стремление уничтожить право собственности, нарушение супружеских союзов и необузданное сладострастие, страсть к роскоши и плотским наслаждениям, и ради их подлоги, кражи, убийства и пр. Нет во всемирной истории такого века, в котором бы мы нашли между христианами такое открытое пренебрежение к добродетели, и такое безстрашие по отношению к порокам и преступлениям. И все это видим во время не только называемое христианским, но и просвещеннейшим, гордящимся процветанием наук и искусств. Отчего это? Какая сила отторгает христиан нашего времени от веры в Живого истинного Бога и от нравственной жизни, заповеданной нам Христом Спасителем нашим, которою предшествовавшие поколения так были сильны, и так преуспевали в истинном духовном просвещении? Где причины этого страшного и гибельного поворота в жизни христианских народов, за которым, как Божие наказание, последовало постигшее нас несчастье? Попытаемся по силам нашим раскрыть эти причины.

Все благонамеренные христианские мыслители согласны в том, I, что главная причина распространения неверия и пороков в наше время есть неограниченная свобода мышления и суждения о высших предметах знания и жизни, которую ныне каждый считает своим правом, не признавая никакого авторитета – ни божественного, ни человеческого. Эта свобода, не огражденная уважением к авторитету и не упорядоченная христианским воспитанием широко открывает двери души человеческой для всякого лжеучения, навета или клеветы на истину и соблазна. „Что хочу, то и принимаю; что мне не нравится, то и отвергаю; никто указывать мне не в праве», – вот девиз современных, особенно молодых мыслителей. Поэтому нам нужно прежде всего рассмотреть границы, которые полагает этой свободе слово Божие. II. Вторая причина, – происходящее отсюда общее и крайнее превозношение ума человеческого, уклонившегося ныне в новый, невиданный в истории род идолопоклонства, который, по внешнему виду, отличается от идолопоклонства древнего образованного языческого мира, но который в сущности оказывает то же развращающее влияние на жизнь современного человечества. Наконец, сюда относятся III, меры, принимаемые ныне образованными людьми, по-видимому, благонамеренные и назначаемые для противодействия развращению народов, но оказывающиеся на деле не только безплодными, но к удивлению нашему, вредными и содействующими размножению неверия и пороков.

I.

Мы не берем на себя задачи препираться с материалистами и иными лжеучителями нашего времени с целью обличать и убеждать их в истине; они слишком горды для того, чтобы склонить слух к тихому голосу христианской проповеди. Мы будем счастливы, если из христиан не утративших благоговения к учению Христову, Бог поможет нам утвердить в вере хотя некоторых колеблющихся, остеречь неосторожных, возвратить на правый путь уклоняющихся от него. Поэтому мы будем говорить не изысканно литературным языком писателей, стыдящихся точных и твердых выражений Слова Божия, но будем пользоваться подлинными выражениями Божественного Откровения, изрекающими истину не для угождения людям, но для спасения их (Гал. 1, 10).

Для христиан истинно верующих и знающих учение своей религии совершенно ясны и всегда открыты для изучения и наблюдения две противоположные стороны: первая – скажем – правая28 , на которой сияет свет истины, исходящий от Бога и провозвещенный пророками, апостолами и Самим Богочеловеком Иисусом Христом. Вторая, – скажем – левая, на которой мрак лжи и порока, распространяемый диаволом, по слову Спасителя, отцем лжи, и его сотрудниками в деле размножения ложных учений и соблазнов, которым в лице фарисеев иудейских сказал Иисус Христос: „ваш отец диавол, и вы хотите исполнять похоти отца вашего. Он был человекоубийца от начала и не устоял в истине, ибо нет истины в нем; когда говорит он ложь, говорит свое, ибо он лжец и отец лжи“ (Иоан. 8, 44).

Ясно, что ученики Христовы видимо должны принадлежать правой стороне. Здесь для них открыты все источники истинных познаний об их происхождении, назначении, способностях, недостатках и средствах исправления и усовершенствования. Здесь благодатные, даруемые от Бога, силы к преодолению трудностей в достижении совершенства, идеал высочайшего совершенства во Христе и добродетелях истинных его последователей. Здесь указаны опасности от заблуждений и падений, и наставления к исправлению и восстанию. Здесь дом Отца небесного и начало вечной жизни, где царствует мир и любовь, где обретаются утешения в скорбях жизни, где освящаются земные радости и охраняется человеческое счастье. Знаем мы, что нам против этого говорят, и что еще скажут: „Где же все это? Разве нет между христианами разделений, вражды, страстей, пороков и пр.“. Все это есть между христианами, только носящими это имя, о чем мы и рассуждаем и о чем мы скорбим; но не по ним надобно судить о христианстве, а по учению Христову и начертанному им образу Церкви Его, как царства Божия на земле, и по светлым временам процветания христианской жизни, а не по временам ее упадка, каково наше бедственное время и каково еще страшнее будет пред кончиною мира, о чем сказал Господь: „Сын человеческий пришед найдет ли веру на земле?» (Лук. 18, 8).

Если так ясно христианам предначертан путь к совершенству и вечному блаженству, то оставалось бы им только без всяких сомнений и недоумений, легко и с радостью идти по этому пути, но не то указано премудростью Божиею, и не того требует природа человеческая. Человек должен свободною и сознательною деятельностью достигать совершенства, чтобы оценить его по достоинству, и твердо устоять на вершине его недоступным для падения, которому подвергался диавол и ангелы его. Для христианина, и при всех заслуженных для него Искупителем правах на вечное блаженство, и при всех благодатных дарованиях, стало непременным правилом его жизни: не бывай побежден от зла, но благим побеждай злое! (Рим. 12, 21). И здесь – истинное, единственно верное употребление свободы, дарованной от Бога человеку. Здесь – начало духовной брани Христа с диаволом и христианина с ним и его служителями, о которой современные христиане день ото дня больше забывают.

Прежде всего, мы должны быть бдительны в духовной жизни, так как, по притче Спасителя о сеятеле, к душам безпечным „приходит диавол и уносит семя слова Божия из сердца их, чтобы они не уверовали и не спаслись» (Лук. 8, 12). Его приближение к человеку и нападение с целью похитить у нас веру знают христиане, проходящие подвиг деятельной жизни. Помыслы сомнений и неверия, хулы, гордости, плотских страстей, зависти, мщения, уныния, отчаяния и множество им подобных – вот стрелы, непрестанно бросаемые врагом в душу христианина, составляющие различные виды той брани „против козней диавольских», о которой говорит Св. Апостол Павел: „наша брань не против плоти и крови, но против начальств, против властей, против мироправителей тьмы века сего, против духов злобы поднебесных» (Еф. 6, 12). Это брань трудная, пожизненная, никогда нас не покидающая, которая оканчивается только или венцом победителя, или погибелью побежденного.

Такова же брань и с людьми, вместе с диаволом враждующими против Христа и Его последователей. Но, по учению святых отцев, она представляет для нас еще особенную опасность. Диавол невидим для нас телесными очами, мы не имеем с ним никаких связей, ничем ему не обязаны, и с ним нам не дозволена никакая дружба, напротив заповедана вечная война, за которой никогда не должно ожидать мира. Не то с неверующими и враждебными христианству людьми. Многие из них с нами в родстве, с иными мы в постоянных сношениях во время воспитания, потом по делам службы и по общественной деятельности; они могут иметь свои человеческие достоинства, могут быть любезны, талантливы, образованны, могут заслуживать уважение подвигами военными и гражданскими и в тоже время быть заклятыми врагами Христа и христианства, как видим ныне. От них неверие незаметно прилипает к нам, заражает нас, как чума, мы усвояем их мысли, выражения, приемы, увлекаемся их примером и хладеем к вере, отвыкаем от благочестивых упражнений и обычаев, и иногда поздно догадываемся, как друзья наши сделали нас врагами Божиими и похитили у нас надежду спасения. Таким образом, от неверующих людей труднее отбиться, чем от самого диавола. Удаление диавола от нас мы узнаем по очищению нашего ума от греховных помыслов, по умиротворению сердца и совести, и от нас зависит отогнать его от себя: повинитеся Богу и противитеся диаволу, и бежит от вас, говорит Апостол (Иак. 4, 7). С людьми же не всегда это возможно. Потому Псалмопевец просит в этом помощи Божией: изми мя, Господи, от человека лукава, от мужа неправедна избави мя (Пс. 139, 1).

И эта борьба лжи с истиною идет с самого начала бытия рода человеческого, с тех пор, как сказано было Богом искусителю первых человеков: вражду положу между тобою и между женою, между семенем твоим и между семенем тоя, той твою сотрет главу, и ты будеши блюсти его пяту (Быт. 3, 15). Грубые язычники насилием и чувственными соблазнами во все века отвлекали народ избранный от богооткровенной религии, а с возникновением письменности и просвещения ложные мудрецы из всех народов, не исключая и самого избранного, вели с верующими эту борьбу с оружием развращенных умов и прелестями искусств и утонченных наслаждений. Эту борьбу весьма ясно изображали ветхозаветные пророки; и сам Искупитель наш, Господь Иисус Христос лично, и чрез своих Апостолов, св. отцев и подвижников, раскрыл до последней глубины все ее разнообразные движения и приемы, все роды коварства и хитрых замыслов, и всю адскую злобу сатаны и его служителей. „Дочь Вавилона»! восклицал Исайя, обращаясь к ложной науке в народе Израильском „мудрость твоя и знание твое, -они сбили тебя с пути, и ты говорила в сердце твоем: Я и никто кроме меня“ (Ис. 47, 10). „Вожди сего народа, говорил тот же пророк, введут его в заблуждение, и водимые ими погибнут» (Ис. 10, 16). „Пророки пророчествуют ложь и священники господствуют при посредстве их, и народ мой любит это. Что же вы будете делать после всего этого?» (Иер. 5, 31). „Господи Боже мой! Вот пророки говорят им: не увидите меча, и голода не будет у вас, и постоянный мир дам вам на сем месте. И сказал мне Господь: Я не посылал их, и не давал им повеления, и не говорил им; они возвещают вам видения ложные, и гадания, и мечты сердца своего» (Иер. 14, 13, 14). Обольщаемый лжепророками народ говорит пророкам истинным, от Бога посылаемым: „перестаньте провидеть, не пророчествуйте нам правды, говорите нам лестное, предсказывайте приятное, сойдите с дороги, отклонитесь от пути: устраните от глаз наших Святаго Израилева (Исайи. 30, 10, 11). И Сам Иисус Христос предупреждал учеников Своих не только о том, что явятся между ними лжепророки, но и лжехристы, что опаснее и страшнее для верующих. „Берегитесь лжепророков, которые приходят к вам в овечьей одежде, а внутри суть волки хищные “ (т. е. ищущие похитить вас, как овец, из стада церкви Христовой). „Берегитесь, чтобы кто не прельстил вас, ибо многие придут под именем Моим и будут говорить: Я Христос, и многих прельстят. Если кто скажет вам: вот здесь Христос, или там, не верьте, ибо восстанут лжехристы и лжепророки и дадут великие знамения и чудеса, чтобы прельстить, если возможно, и избранных. Вот я наперед сказал вам» (Мат. 24,45. 5. 23–25). Св. Апостол Павел, при самом первоначальном устроении церкви Христовой, говорил ученикам своим „войдут к вам лютые волки, не щадящие стада, и из вас самих восстанут люди, которые будут говорить превратно, дабы увлечь учеников за собою» (Деян. 20. 29, 30).

Пророчества, предупреждения и предостережения ясны. Остановимся на них с размышлением. Из всех свидетельств слова Божия о борьбе между истиною и ложью, между христианами и сатаною видно, что борьба эта не прекратится до скончания мира. Следовательно, она должна быть и в наше время. Она и есть; это видят все, не утратившие духовного зрения, у которых внутренние очи чисты и которые не поражены духовною слепотою, о которой сказал Иисус Христос: „если око твое будет худо, то все тело твое будет темно. Итак, если свет, который в тебе, тьма, то какова же тьма?“ (Мат. 6, 23). Об этой борьбе слышат все, не утратившие внутреннего слуха, к коим часто возглашал Господь во время своей проповеди: „имеяй уши слышати, да слышит“ (Мат. 11, 15). И так, все христиане, остающиеся, по милости Божией, способными видеть и слышать, смотрите на движение этой борьбы и слушайте гром смертоносных орудий, направленных на нас врагами нашего спасения.

Прежде всего, мы должны видеть, что поле для этой борьбы в наше время избрано врагами нашими иное, чем какое было в века предшествовавшие. Тогда она происходила на почве веры; там она плодила ереси, расколы, разделения церкви, религиозные войны, разные виды развращения нравов и пр.; в нынешнее же время, с конца осьмнадцатого и в продолжение всего девятнадцатого века, она увлекает христиан главным образом на необозримое поле свободного, ничем неограничиваемого мышления и знания, где ни исчислить врагов, ни предусмотреть способы их борьбы, невозможно, так как истина одна, а свободных лжей безконечное множество и разнообразие.

Чтобы найти нам исходный пункт для рассмотрения общего характера этой борьбы, возьмем поставленный новыми врагами веры «главный принцип, из которого исходят все разветвления их лжеучения и развиваются все положения и выводы, направленные против истины. Вот этот принцип: „Христианство отжило свой век. Оно составляло первую стадию развития человечества; оно подготовило пробуждение умов и отворило двери для свободы мышления, знания, совести и деятельности. Оно остается и ныне таким же для народных масс, не созревших для свободы, а нуждающихся в руководстве, которое представляет для них христианство с своими вероучениями, церковными обрядами и правилами жизни. Люди же нового времени могут управлять сами собой; они открыли все пути знания и все средства усовершенствования; они провидят впереди безграничные успехи во всех родах человеческой деятельности и справедливо надеются на все виды благосостояния и счастья. Для новых свободных людей не нужна никакая опека; их девиз: культура, цивилизация и обезпечиваемый ими безконечный прогресс человечества».

Спрашивается: „если эта новая борьба происходит вне церкви, в которой боролись истинные пророки с лжепророками, то, какое же отношение могут иметь наставления и предостережения истинных пророков к нашему времени, когда, невидимому, о пророках и лжепророках в христианском мире совсем не слышно»? Чтобы правильно ответить на этот вопрос, надобно знать, в чем состояло служение истинных пророков и деятельность лжепророков. В двух видах состояло служение истинных пророков: – в проповеди богооткровенного учения о едином истинном Боге и богоугодной жизни, и в предсказаниях о будущих судьбах народов и преимущественно о грядущем царстве Христовом. Этой проповеди и противились лжепророки, искажали учение и заподозревали истинность предсказаний. Вдумайтесь, и увидите, что забыты только древние имена, и заменились новыми, а деятели остаются те же, и борьба лжи и истины продолжается та же. Служители и подвижники Церкви Христовой, унаследовавшие права и дары пророков, и ныне отвергаются, как люди безполезные и ненужные, а лжепророки прикрываются новыми идеями, воззрениями и именами: философов, прогрессистов, либералов, цивилизаторов, передовых людей и пр. Это те же служители левой стороны, о которой говорили мы выше, но значение их в деле борьбы против истины определяйте не столько оценкою и разбором внутренних качеств каждого лжеучения, сколько духом, т. е. направлением и движением их против богооткровенного учения и его исповедников. Этот тлетворный дух чувствуется верующим сердцем. Как бы ни были многочисленны эти лжепророки – учители современного христианского мира, сколько бы ни издавали книг и газет против христианства, сколько бы ни говорили с профессорских кафедр в школах и обществах против установлений церковных и духовной жизни, – они определяются одним словом древнего пророка Иеремии: „Так говорит Господь Саваоф: не слушайте слов пророков, пророчествующих вам: они обманывают вас, рассказывают мечты сердца своего, а не от уст Господних» (Иер. 23, 16). Мы имеем учение „от уст Господних», следовательно, все современные проповедники либеральных идей „рассказывают нам мечты сердца своего». Также обличает Иеремия и предсказания лжепророков: „Я не посылал их», сказал Господь пророку; „они возвещают вам видения ложные и гадания, и пустое, и мечты сердца своего» (14, 14). Но какое ясное указание мы видим у Иеремии на отношения к лжепророкам народов, уклоняющихся с истинного пути! „Пророки пророчествуют ложь, говоря народу: не увидите меча и голода не будет у вас, но постоянный мир дам вам на сем месте и народ мой любит это» (Иер. 5, 31, 14, 13). Такие народы говорят, по свидетельству Исайи, истинным пророкам: „перестаньте провидеть, не пророчествуйте нам правды, говорите нам лестное, предсказывайте приятное; сойдите с дороги, уклонитесь от пути; устраните от глаз наших Святаго Израилева» (Исайи 30, 10, 11). Не замечаете ли какое поразительное указание и на наше время мы находим в этих пророческих словах? И наши лжепророки высказывают нам мечты сердца своего, вопреки слову Божию, и народы, называющие себя просвещенными, любят это. Они любят слушать предсказания философов о вечном прогрессе человечества на земле, достигаемом их самодеятельностью, об уничтожении, с успехом знания, бедности, болезней и всех страданий земной жизни, о блаженстве будущих поколений, приготовляемом нашим временем. Только одно условие ставят они нам: „устраните от глаз наших Святаго Израилева», т. е. Господа Иисуса Христа и Его учение, и все предупреждения, какие Он дает нам об опасности вечной погибели в неверии и развращении.

Еще яснее указывают опасности для христиан во времена подобные нашему времени пророчества Самого Иисуса Христа. „Придут к вам, говорит Он, лжепророки в одеждах овчих а внутри они суть волки хищные “ (Мат. 7, 15). Что это значит? Во времена грубости нравов в духовной борьбе враги истины употребляли насилия, гонения и избиения, как говорил Господь иудеям: „Иерусалим, Иерусалим, избивающий пророков и камнями побивающий посланных к тебе“ (Мат. 13, 34); но в век свободы и смягчения нравов, каким мы считаем свой век, и безпощадные враги веры являются „в одеждах овчих“, т. е. (скажем без преувеличения) с обращением мягким, с словами льстивыми, с убеждениями увлекательными, с мыслями блестящими и поражающими новизною и ученостью. Но внутри это – волки хищные. Не таковы ли проповедники современных либеральных идей, успехов просвещения, блеска цивилизации, безостановочного прогресса и вечно возрастающего благополучия? Но это – хищные волки, безвозвратно похищающие овец из двора Христова; они умерщвляют в своих последователях самую приемлемость слова Божия и благодатных впечатлений, наполняя души их гордостью и самомнением и затрудняя им самую возможность раскаяния и возвращения ко Христу.

Господь предсказывает, кроме лжепророков, появление среди Его последователей в известные времена „ лжехристов “. Вам будут указывать, говорит Он, вот здесь Христос; не выходите. Лжехристы будут давать великие знамения и чудеса, – не верьте. „Вот Я наперед сказал вам“, знаменательно заключает Господь Свое пророчество (Мат. 24. 23–25). Чем отличаются эти лжехристы от лжепророков? Тем, что они не только будут стремиться „устранить Святаго Израилева“ и отвлечь верующих от Него к какой-либо другой вере, или учению, например, к магометанству, буддизму и т. под., но будут стараться заменить Христа собой, поставить на место Его самих себя. Отвергая Христа и Его учение, они будут проповедовать свою веру, давать свое евангелие, писать свои законы жизни для человечества. Их будет много – и там, и здесь: не ходите к ним, не верьте им. Замечательно, что в истории всех веков нигде мы не находим мыслителей и проповедников новых учений, которые бы с сатанинскою гордостью говорили: „доселе были мыслители все ограниченные и малосведущие: Я скажу вам безусловную истину, мне верьте». Наблюдающие за ходом образования и умственной жизни современного человечества знают многих таких лжехристов в разных странах христианского мира. Осмотритесь; может быть, найдете таких и недалеко от себя.

Доселе мы раскрывали по указаниям слова Божия борьбу истины с ложью, „Христа с велиаром» (2Кор. 6, 15) за благо и спасение рода человеческого, – по пророческим предупреждениям и предостережениям начатым с древнейших времен и доведенным, как мы видим, до нашего времени в чертах поразительно ясных и страшных для тех из христиан, которые сохранили в себе способность бояться за благосостояние церкви и собственное спасение. Перейдем от изображения пророческой истины в смысле умозрительном к оправданию ее в смысле практическом. Что заступает место христианства, когда человечество отрекается от него и уклоняется в противоположные учения? Язычество, и с ним свойственные ему пороки и преступления. Оно-то и водворяется ныне в образованном христианском мире. Представим доказательства.

II.

Что такое язычество? В общем понятии оно есть поклонение твари вместо Творца. В самом грубом виде оно является в молениях и жертвах пред истуканами и идолами, о которых говорили пророки и учитель ветхозаветной церкви: пошел человек в лес, вырубил кусок дерева, обделал его, как умел, в образ человека, поставил его перед собою и поклоняется ему и просит его о своих делах и нуждах (Прем. 13, 11–19). „Идолы язычников – серебро и золото, дело рук человеческих. Есть у них уста, но не говорят; есть у них глаза, но не видят» (Пс.113, 12, 13). Высший вид язычества составляет поклонение вместо Творца Его творениям: светилам небесным, огню, животным, растениям и пр. Далее язычество представляет служение существам невидимым: душам умерших предков, героев и т. под. Наконец, является служение богам вымышленным, представляющим идеи человеческой мудрости, силы, мужества, воинских подвигов, красоты, любви и пр., какими переполнены были храмы древнего классического мира, и мифологические сказания о вымышленных деяниях этих божеств. Так, с развитием душевных сил и способностей человеческих в различных видах житейской деятельности, – в промышленности, науках, искусствах и проч. представления о богах переходили из грубых чувственных форм в высшие идеальные образы, соответствовавшие стремлениям человечества к искомому им совершенству и счастью. В каком же виде мы находим язычество в наше просвещенное время? Во всех указанных нами видах. У народов грубых, которых не коснулось просвещение, каковы наши инородцы глубокого севера, дикари Америки, Африки, Австралии, – мы и теперь видим безобразных идолов, которым приносятся столь же безобразные жертвы. У народов восточной и южной Азии, несколько развитых, мы видим, вместе с идолами поклонение душам умерших, а также духам и божествам вымышленным (исключая магометан), каковы Китай, Индия и Япония. В чем же состоит язычество изменивших Христу новых образованных людей христианского мира? – Также в обоготворении твари, только не в светилах небесных, не в растительном и животном царстве, а в роде же человеческом, т. е., в горделивом обоготворении самих себя, или признании богами самих людей и поклонении себе. Новый современный человек дерзнул сказать: „я сам бог”. Каким же образом просвещенные христиане могли дойти до такого удивительного ослепления и безрассудства? Постепенно и незаметно, как вообще один человек и целые народы уклоняются от истины и добродетели ко лжи и пороку.

До XIII-XIV века просвещение почерпалось христианами главным образом из Священного Писания, творений Отцев и учителей церкви. Со времени знаменитой эпохи „возрождения наук» христиане западной церкви увлеклись изучением творений классического мира и интерес знания разделился между учением христианским и языческим в ущерб первому, а потом получил и преобладание над первым. Со времени реформации, когда потрясен был авторитет церкви, допущена свобода понимания слова Божия каждым по своему разумению, явилась критика не только текста, но и самых книг Священного Писания, сличение и смешение догматов веры, как отвлеченных мыслей с идеями человеческими. В то же время неустанно работала философия, пользуясь неограниченною свободою мысли и совести, и из всех своих направлений – рационализма, пантеизма, деизма, натурализма, позитивизма, материализма, – и косвенно, и прямо направляла свои выводы против чистой истины божественного откровения. При охлаждении к учению христианскому и упражнениям духовным, при чрезвычайном развитии наук естественных, умножении открытий и усовершенствований в области общежития, при разнообразии и изысканности удовольствий и наслаждений, сердца ученых людей, оторванные от общения с Богом, одичали, охладели к Христову учению и духовным утешениям, затем, естественно, совесть притупилась, время и труд посвящались исключительно наукам, далеким вообще от истин отвлеченных и тем более христианских; человечество устремилось к приобретению богатства и средств для роскошной жизни, – и мы очутились по отношению к знанию и жизни под давлением грубого материализма; неверие и безбожие выступили открыто со свойственною им гордостью и дерзостью. Происхождение мира от Всемогущего Творца заменено вырождением его из материи (эволюцией), а человека – из царства животного; высшим правилом нравственной жизни поставлен закон свободного удовлетворения всех естественных потребностей и склонностей человека без разбора. Все средства усовершенствования, приобретение всех родов счастья человек, забыв о своей ограниченности, предоставил самому себе. Он – господин природы, он, с успехом наук, приобретет все знание; он своею изобретательностью устранит все неудобства и страдания земной жизни; он не нуждается ни в какой небесной, невидимой силе, он все сделает сам для себя: „он сам Бог».

Чтобы этот наш вывод не казался преувеличенным, нам надлежало бы представить доказательства из сочинений самих философов, материалистов, но их так много, и они так разнообразны, что для этого требуется (да уже и написаны некоторыми благонамеренными мыслителями) особые ученые книги. Мы ограничимся кратким свидетельством одного самого смелого и решительного философа-материалиста, пользующегося большим уважением от своих единомышленников, многими уважаемого и в нашем отечестве – Фейербаха. В кратком изречении, которое приводим, выражена самая сущность материалистического идолослужения в смысле обоготворения человека.

„Каковы мысли человека, говорит философ, таков его и Бог: сколько достоинства в самом человек, столько же, – не более, имеет достоинства и Бог его. Сознание Бога есть самосознание человека, познание Бога – самопознание человека. Из его Бога узнаешь ты человека, и наоборот, – из человека – его Бога; оба они тождественны“29.

„Религия, особенно христианская, есть отношение человека к себе самому, или правильнее, – к своей и при том субъективной – сущности, но только как сущности другой. Божественная сущность есть ничто иное, как сущность человеческая, или лучше: сущность человека очищенная, освобожденная от ограничений человека индивидуального, объектированная, т. е. созерцаемая и почитаемая как другая отличная от него, собственная сущность; все определения божественной сущности суть поэтому определения сущности человеческой “30.

Этих немногих слов довольно, чтобы понять, кого Фейербах и его единомышленники признают за Бога. Сущность Бога и человека – тождественны, т. е. тот, кого люди признают за Бога, есть никто иной, как человек; следовательно, сам человек есть Бог. Но эта сущность человека, во-первых, есть очищенная, освобожденная от ограничений человека индивидуального, т. е., отдельного человека с его недостатками, а взятого в отвлеченном смысле совокупности свойств прогрессивно совершенствующегося человечества. Во-вторых, это есть сущность, созерцаемая и почитаемая, как и другая, отличная от него, собственная сущность, т. е., человек идеальный, отдельно изображаемый в произведениях искусства, – ваянии, живописи, поэзии и пр. Иначе, – как же его представить отдельно от реального, живого человека? Этому совершенному человеку и принадлежит религиозное почитание. И так, говоря обыкновенными, общепонятными словами, этот бог материалистов, есть идол, а религиозное почитание его есть идолослужение. Вот до какого бога, до какой религии додумались материалисты!

Теперь разберем нравственное значение этого учения и влияние его на размножение пороков и преступлений, что составляет предмет нашего рассуждения. Влияние это обнаруживается двояко: в смысле отрицательном, т. е., в устранении и ослаблении христианских средств для усовершенствования, или спасения человека, и в смысле положительном, в возбуждении страстей человеческих, в разрешении преступных средств для их удовлетворения, или в поощрении к преступлениям.

Все философы согласны в том, что человек, в своей свободной деятельности, для своего усовершенствования должен иметь пред собою идеал совершенства, к которому должен стремиться и который должен осуществлять в себе. Где он его найдет? Со стороны ли кто его представит человеку, или он сам его для себя изобретет? Последнее невозможно, потому что человек, имеющий нужду в идеале совершенства, идеала высшего его самого представить себе не может. И все человечество в своих мечтах о совершенстве, и при желании его, всегда будет толочься на одном месте, без внутреннего, нравственного движения вперед, т. е., бросать одну за другого свои мечты и теории совершенс