Аверкий (Таушев). К вопросу о старой и новой орфографии. - 1962

Кь изданiю Св. Троiцкимь монастырем учебников русского языка.

Не так давно, по настойчивым просьбам многих верующих рус- ских людей, Св. Троицким монастырем издан ряд учебников рус­ского языка:

1)                        Этимологш Русского Языка для низших классов гимназШ — А. Кирпичникова и 0. Гилярова (перепечатка с 46 издашя 1918 г.) — ц’Ьна 50 центов;

2)                        Сттаксис Русского Языка применительно к правописанш — А. Кирпичникова (перепечатка с 40 издашя 1912 г.) — цена 25 центов;

3)                        Русская Грамматика с болыпим количеством письменных упражнешй. Руководство для учеников младших классов средних учебных заведешй и низших училищ. Составил Я. Максимов (пере­печатка с 27 издашя) — цена 75 центов и

4)                        Русская Азбука им первоначальный учебник грамоты и право- шсангя А. А. Брайковского с церковно-славянскими текстами для чте- ния — цена 2 доллара 40 центов в переплете.

Все эти учебники переизданы фотографическим способом с наших прежних наиболее распространенных и популярных до- револющонных издашй по старой ореографш. В сущности только старая ореография и есть в собственном смысле слова о р е о - граф!я, или прав о - писаше, а та порча русского правописашя, которая на­сильственно введена в употреблеШе большевиками в порабощенной ими Россш в декабре 1918 года (слишком через год после захвата ими власти!), не может и не должна претендовать на то, чтобы именоваться прав о -писашем: это есть только и с к а ж е н и е правописашя.

Вопрос ореографш совсем не так прост, и нельзя подходить к нему так легко и “рубить сплеча”, как это делаюгь некоторые люби­тели всякнх реформ в наше исполненное легкомышя и несерьезного отношешя к серьезным вещам лукавое время. Для верующих рус- ских людей наша исконная русская ореографя тесно связана с нашей Святой Верой и Церковью. Вёдь те самыя буквы: “Ь”, “И”, “”, “0” и “У”, на который с такой ненавистью обрушились большевики, что даже по типограф!ям посылали своих агентов, дабы изять эти буквы из шрифтов и уничтожить их, достались нам, как тысячелетнее наследство наших великих просветителей, родоначальников общесла­вянской культуры — свв. равноапостольных братШ Кирилла и Меводгя. Эти буквы не могут не быть дороги нам, ибо оне нас связываюгь с нашим священным Богослужебным церковно-славянским языком, со всей нашей Св. Церковью насажденной и св. Церковью же вскормленной и вспоенной многовековой русской культурой.

Грамоту дала пам наша Со. Православная Церковь, и потому не­допустимо, помимо Церцви, решать вопросы орвографш, произвольно признавая тгь или друггя буквы нашею алфавита “устартишми” и “ненужными”.

То, что это сделали безбожники-большевики, насильственным пу- тем, и то только через год после своего прихода н власти, введппе в Россш так называемую “новую орвографш”, нас не удивляет. Ведь большевики открыто поставили себе задачей не только полный разрыв с Церковью, но и борьбу с Нею, вплоть до окончательная Ея уничтожешя; они же задались ц'бдью порвать со всеми историческими традшцями православная русская народа, отвергнуть все, ч^м жила наша Родина на протяженш целая тысячелетия своей исторш, оплевать все ея культурно-историческое прошлое и, разрушир, как они горде­ливо и надменно провозглашали, старый Mиpb, создать свой собственный, новый.

Какой это новый мтр они замышляли создать, это мы теперь видим!

Одним из характернейших аттрибутов этого “новая Mиpa” и является так называемая “новая ореография”. Эта “новая орео- графия” является безспорно одним из крупн’Ьйших “завоеванШ револю­ции”, одним из видных “достиженШ” безбожной и антирусской со­ветской власти.

Пусть не говорить, что эта “новая ореография” была разработана еще в царское время и будто бы даже прежней РоссШской Академ1ей Наук.

Разве болыпевицшя настроетя и мечты о разрушенш старого Mиpa явились у нас только с 1917 яда? Разве страшной разрушительной силы подрывная работа против всех наших исконных культурных ценностей не велась у нас еще задолго до этой мрачной даты?

Фактом остается то, что этой реформы не провело наше царское правительство, несмотря на все господствовавппя у нас в последнее время “либеральныя” идеи, не смогло провести этой реформы право- писатя даже Временное Правительство в самом 1917 году, когда рас- поряжете его о введеши “новой орвографш” не было принято русским народом и повисло в воздухе.

Провели эту “реформу” только большевики, почему эта “новая орео- графия”, по всей справедливости, и должна именоваться “болыпевицкой”, или “советской”, как мнопе руссше люди ее и называють, — тем более, что она, по духу своему, по идее в нее вложенной, вполне отве- чает замыслам большевиков, злобных отрицателей и разрушителей всего старого.

Характерно, что вся русская эмигращя, церковно и нащонально- настроенная, до 1945 года бевежно хранила старую орвографш, и этим отличались все ° urcиnnjr ичцей, в отлич1е от изданШ проболыпе-

 

вицких, выходивших зарубежом с болыпевицкими пропагандными целями. С любовью хранила у себя старую ореографш и патрютпчесни- настроенная Карпатская Русь, входившая в эти годы в составь Чехо- словакш и все время боровшаяся за свои нащонально-культурныя права. А кто прожил годы эмиграцш в Болгарии, тот помнить, как пришед­шее там к власти прокоммунистическое правительство СтамболШского первым долгом озаботилось выбросить из болгарского алфавита, столь близкого к русскому, буквы “1>” и “”. Сменившее его потом более правое правительство Цанкова букву “Ь” возстановило, но новое коммуни­стическое правительство в 1945 году опять ее упразднило.

Весьма важно знать и помнить вот еще что. Православная в£ра и кровное детище ея — “кириллица”, как обыкновенно именуется паше старое правописаше, некогда духовно обединяли собою все славянство. Потому-то враги Православия и славянства и направили на них главные свои нападки. И во многом — увы! — успели. Часть славян насильст­венно совсбм была обращена в латинство и одновременно потеряла свою родную историческую “кириллицу”, замененную у них латинским алфавитом (чехи, поляки, хорваты), а среди остальных славян, со- хранивших верность св. Православт, все врем'я делались и делаются попытки эту “кириллицу” как-то исказить и изуродовать, целью чего, конечно, является стремлете общенародную культурную жизнь как мож­но дальше увести от Церкви, через разрыв с употребляемым в Церкви церковно-славянским языком.

В этом отношенш весьма характерна сербская реформа Вука Караджича, агента австро-венгерского правительства, стремившогося оторвать Сербш от духовно-культурного общейя с Poccиeи, который ввел в кириллицу, употреблявшуюся сербами, совершенно новыя, чу- ждыя ей буквы, упразднив мнопя старыя и в том числе букву

А между тем, для каждого, мало-мальски знающого славянсие языки и наречия, ясно, что буква “Ь” — совсем не лишняя буква в обще-славянском алфавите. У разных славянских народов и пле- мен и в разных наших россШских говорах она произносится не одинаково и с разными оттбнками. Так, если великороссы произно­сить ее, как “Е”, малороссы выговаривают ее, как “И”, у поляков она выговаривалась, как “Я”, у сербов и чехов, как “ИE”, у болгар, как “Е”, иногда переходящее в “Я”. Таким образом, эту букву вполне справедливо было бы разсматривать, как обединяющее звено, духовный сумвол единетя всех славянских племен и народностей.

Спрашивается, во имя чего же тогда ведется такая упорная борьба против этой, столь типичной для обще-славянской грамоты, буквы?

Трудности ея употреблетя безмерно н тенденщозно преувеличены, а между тйм ведь она является отличительным знакомь многих кор­ней слов, без нея утрачивогощих свой смысл и значете и потому за- трудняющих пониман1е написанного. Об этом столько уже писалось

 

и говорилось, что только заведомо предубежденный человек можегь не принимать этого во внимаше.

Ну, как, наприм^р, можно писать одинаково таюя совер шенно различный по смыслу слова, как: “гьст” и “есть”, “осглг” и “осел”, “все” и “вт” и т. п.?

Почему такая ненависть против букв “0” и “V”, когда употре- блешем этих букв отмечается заимствоваше слов с этими буквами из греческого языка — языка той высококультурной страны, которая дала нам, русским людям, и веру нашу православную и основы нашей собственной культуры?

А тавих слов в русском языке не мало, и пользовате ими не­избежно и, вместе с тем, определяет степень культурности употре- бляющого нх человека.

Не будем вновь и вновь повторять здесь то, что много раз уже го­ворилось о значеши других букв нашего алфавита, выброшенных болыпевицкой реформой 1918 года, а подчеркнем лишь, что эта реформа тчего общого не имгьла с данныш серьезной филологической науки, а шла лишь навстречу лгьности и невтьжеству, согласуясь с модными революционными стремлешями разрушить “старый мгр”. Она и не научна и не практична, потому что только поощряет безграмотность и не дает права “писать, как говоришь” (подобно сербской реформе Бука Караджича). Успех и распространеше этой так называемой “но­вой ореографш” в болыпевицкое время тем и обясняется, что власть захватили в свои руки в массе и на местах, главным образом, по­донки русского народа, иноплеменники и иностранны — люди со­вершенно безграмотные, в интересах которых и было эту свою безграмотность навязать всему русскому народу. Они-то с особой ревностью и усердаем ее и насаждали! Им, безбожннкам и интернащоналистам, чужды были релипозные и национальные идеалы и интересы православного русского народа, и они жестокой и безжа­лостной рукой искореняли все, что связывало русскШ народ с его цервовным и культурным историческим прошлым, с понятной не­навистью относясь к такому великому наследш полученного нами -от свв. равноапостольных братьев Кирилла и Мееодоя хриспанского про- свещеыя, каким была наша исконная старая ореография.

Пусть нам не говорять, что и это наследое на протяжети веков подверглось некоторым естественным (не наснльственно-проведенным) изменетям и что наша гражданская азбука отличалась от церковно- славянской: все это весьма далеко от той грубой насильственной ломки, которую произвели в 1918 году большевики. И уж совсЬм странно нам, живущим заграницей на свободб, сочувственно относиться в этому чисто-болыпевицвому “достиженш”!

Сторонннвам же так называемой “новой ореографш” мы не мо- жем не посоветовать задуматься и над тем, почему это ни французы,

ни англичане с американцами не заводят у себя своей “новой орео- графш”, хотя у них едва ли не большинство слов пишется совершенно иначе, нежели они произносятся, и мнопя буквы совс'Ьм никак не выговариваются, а между тЬм продолжают, по традищи, писаться? И они с любовью хранять и изучаюгь свою традищонную старую орео- графш, представляющую для них несомненно гораздо болышя трудно­сти, ч*м наши буквы “Ь”, “И”, “”, “0” и “У”. Наша русская буква “Ь” представляла собою неодолимыя трудности только для безнадежных тупиц среди учащихся, как остроумно указал на это один из чле- нов ROMHCcиn, обсуждавшей вопрос о переходе на новое “правописаше”. “Старо? предлагаемое “новое” правописанге”, — сказал он: “от иско­ни гнгьздилось на задних партах у лштяев и неспособных” (см. воспоминашя нашего писателя И. С. Шмелева в журнале: “День Рус- ского Ребенка” за 1949 год).

Создать новое правописаше на чисто-фонетических основах, при всем разнообразш русских говоров на громадных пространствах нашей Родины, задача совершенно-неосуществимая, а потому неть ни­какой надобности стремиться к подобного рода реформам, которыя вно- сят только разруху и неразбериху в нашу культурную жизнь, а надо держаться старого и испытанного. Нам известно немалое число пред­ставителей недавней подсоветской молодежи, получивших воспиташе и образовате в условиях болыпевицкого режима, которые попав в результате Второй Шровой Войны 1941-1945 г.г. заграницу, с любовью возвращаются к старой ореографш, справедливо видя в ней сумвол старой, добольшевицкой Россш.

Если большевики, во имя своей лютой ненависти ко всему историче­скому прошлому нашей Родины, стремились разрушить все старое и ввести “новое ”, то мы, православные руссие люди, живупце на свободе заграницей, из одной только любви и уважешя ко всему тому светлому и прекрасному, чем жила и дышала на протяженш многих столе-пй наша матушка Святая Русь, не можем не дорожить этим старым, не можем не ценить всего того, что так тесно связано с нашим прошлым, с нашими вековыми историческими традшцями. а в осбенности, с нашей Св. Православной Церковью, которой мы обязаны всем лучшим и возвышеннейшим, что имеем и что со- ставляет наше кровное национальное достояше, в том числе и старой ореограф1ей.

Вгьрность родной старить, вгьрност церковно-културным щмь- ностям и вгьковому традищонмому историческому прошлому — вот, что должно быть написат на знамени шждого подлинного русского патриота, преданною своей Св. Церкви.

f Apxиenucuom А в е р к и й.

В. Перемиловыай.

 

 

НОВОЕ ИЛИ СТАРОЕ ПРАВОПИСАН1Е?

Было на Руси время, когда по одному бег­лому взгляду на письмо можно было почти без­ошибочно определить, какой политической орген- тацш держится пишущш. Таким знаком и признаком в нашем письме служили „твер­дый знак”, „ер” и „ять”. Писал челов^к без ера и ятя, и можно было поручиться, что у этого человека '„идеи в голове”. Это был настолько верный знак и признак, что им руководствовались и те, „кому ведать надле- жит”.—Не даром ведь все студенты и кур­систки—этот авангард революцш в старое время—писали без ятя и ера, а наиболее ра­дикально настроенные—даже без еря в конце слов! Не даром также и твердая власть так ревниво оберегала неприкосновенность „твердого знака”!

А в сущности, ни той, ни другой стороне никакого дела не было до самого твердого зна­ка: и для одних и для других это был не „твердый знак“, как таковой, как элемент русского правописашя,— это был только услов­ный знак известного политическая М1росозерца- шя, за которое стояли одни, разрушить которое старались друпе.

Что это именно так и было, можно при­вести факты. Раньше—ни правительство не

 

кидло в упразднеши и и  некоего жупела, ни общество вовсе не было в такой степени за­интересовано в аннулированш этих букв на­шего алфавита. Кажется, кн. Ширинскш-Шихма- тов, современник Державина и Пушкина, на- печатал две книги без этих букв. В 60-х годах прошлого столе™ тоже издавались от­дельный книги не только без  и н>, но и без виты и и десятеричного и с другими новизнами (о чем рчь будет ниже). Однако, ни передовое русское общество не ухватилось тогда за мысль о реформ^ русского правописашя, ни власть не препятствовала появлешю подобных опытов.

Все резко изменилось с наступлешем эпохи реакцш конца прошлого столе™, когда взаимоотношешя между властью и обществом приняли таюя уродливыя формы, что достаточно было одной стороне сделать шаг, сказать сло­во, как другая видела в этом шаге и в этом слове выпад против себя. Это тогда в в глазах русского общества поня™ „отече­ство", „родина", „патрютизм", „русскш", „на- цюнальный", „православный" и др. стали по­зорными, ибо их поддерживала русская государ­ственная власть. Это тогда внимаше общества обратилось на школу и, в частности, на рус­скую грамматику. Здесь была точка наименыпого сопротивлешя, и сюда направлялись все чаще удары.—Все же пока держалась власть, держались неколебимо и ять с ером.

Но только пала эта г.ласть, и уже едва ли не по второму месяцу кового режима, в числе прочих отм'Ьн и перем'Ьн, мы были облогодетельствованы реформой правописашя. Тесная связь вопросов нашей ореографш с политикой сказалась вОоч1Ю.—В то время как педогоги, после чудовищного полицейского гнета, изступленно, в первые дни свободы, вместе с учащимися, срывали со стен в актовых залах и кабинетах царсше портреты, смещали явочным порядком дирекщю и сводили старые личные счеты между собой,—на верхах учебного ведомства в это время с неменьшей же страст­ностью и горячностью смещали „старое" пра- вописаше, не позаботившись даже наперед при­нять меры, чтобы школа имела под руками хоть учебники, напечатанные по „новой" орео­графш. В страшные дни, когда наш германскш фронт держался на волоске, когда отовсюду несся вопль: „Отечество в опасности", никто и не думал о вопросах правописашя. И цирку- ляр пр. Мануйлова о новой ореографш былто просто равнешем Министерства Народного Про- свещешя по революцюнному фронту. Это было все то же общипываше русского государствен- ного орла, с которагр, на больцшх и малых его изображениях, вплоть до нагруд^ых знаков, кокард и пуговиц, сламывались регалш; коро^ на, скипетр и держава,, пока он не принял наконец вида общипащюй курицы Временного: Правительства!

До того торопились с реформой, что впо- пыхах издали правила новой ореографш, а че- рез несколько времени опубликовали уже поправки к только что преподанным пра- вилалгы*

И очень Скоро, когда русское общество оста­лось при разбитомь корьггЬ своих св'Ьтлых надежд и утопических ожиданш, оно увидало, что и эта, столь, по его мнение, необходимая, реформа вовсе неудовлетворительна и цли не доетигает. Если знаменитый генерал Д и т я- т и н  д’Ьлал прежде*s при старом правописа- ши,в словф                    четыре ошибки (мсчо), то

теперышри гювом,: (ер* to) грамотность не празд­новала' «ще победы! Все равно, писать будут: комната згШня^только разв новыя прибавятся ошибки., И онЬ уже наблюдаются. В от изящ­ненькая книжка * стихов С: Р а ф а л о в и ч а (выпущена издательством Л. Д. Френкеля в Берлин^). На последней страниц’Ь перечень книг того гже автора. Три книжки изданы в ТифлисЬ „КрщаССтм посрерникомь11. Вот денежные зна­ки нашей; соседки ДВР, и на них добросов’Ьст- н^щим рбразом, среди общего текста по но­вому. правописанию, „обеЗнечиваемсл всем до­стоянием и ,Т- Д*“ напечатано по старому. Вот самое последнее издаше. знаменитой петербург­ской, тидографш Г Q лик е иВильбо рт  jjHbиH’fe. переименованной: в 15по государствен­ную): ,,Основы книжного набора'• В. И. А н и- с и мр.Е^аи Бумага, нхрифТ, обложка, украше- шя—ненревосходимаг© изящества. Но при всем том, не,б|4зальия в^ этом издательств^ ошибки (на 4о стран^ц^-гтчетыре) и некоторый—по ви- н'Ь нового праводисашя, наьр.,: Слоа&ра Сдсл и тел .

И уж во всяком случае, если творцы но­вой ореографш так верили в ея чудодейст­венную силу, которая, как часто говорят в Харбин^, „в два счета“ сделает всех грамот­ными, то осуществлеше этой реформы возможно было бы лишь после того, как это правописа- ше будет принято всеми и при условш перепе­чатки всего нацюнального ходового книжного инвентаря по новой ореографш.

В действительности же реформа обруши­лась только на головы бедных школьников, потому что, зубря свои уроки по „старопечатным“ книгам, они должны были писать свои диктан­ты и сочинешя по новому правописашю, а пе- ред глазами и под руками книги, справочники, газеты, календари, обявлешя, вывески--все остава­лось по старому. Вот и в Полосе Отчуждешя—во всех школах (и городских и железнодорож- ных) принято новое правописаше, а все газеты, до „Нов. Жизни“ включительно, печатаются по старой ореографш, а на службу в Управлеше, да что в Управлеше—даже в японскую конто­ру—с новой ореограф1ей не примут.

А от своих духовных вождей и писателей мы реформой правописашя действительно отмеже­вались, отгородились, Потому что ведь нельзя же печатать Ломоносова—основоположника старого правописашя—по новой ореографш, или Пушкина? Это чувствуют и в Сов. Россш: Петербургское издательство „Атеней" год тому назад вы­пустило книгу: „ Неизданный Пушкин“, где не только пушкинскш текст, но и предислов1е редактора и вводный статьи и даже резолюция Академш Наук о напечатанш этой книги—на­браны по старому правойисашю.

Итак: либо дорого стоющее удовольсше перепечатывашя всей сокровищницы дореволю­ционной нацюнальной мысли по новой ореогра­фш (для последовательности, для грамотности, для ассимиляцш, для вытравлешя „старого духа”, наконец) и насильственное обряжеше наших классиков, наших писателей в одежду, в ко­торой они отродясь не ходили и (т. к. новая одежда-то и потеснее и поуже старой)—в ко­торую они не всегда и „влезут” (примеры ни­же),—т. е., в сущности, если не глумлеше, та неуважеше к своим учителям и вождям.— Либо—не менее дорого стоющее удовольств1е печатать их по старому, а все послереволю- цюнное творчество по новому правописашю?

Как тут быть? От одного берега оттол­кнулись, к другому не причалили. И вся наша история твердит нам об неуменш нашем, повидимому, нацюнальном — доделать начатое до конца. Приняли хриснанскую веру, но не могли справиться с язычеством,—результату т. наз., двоевер'ю; полвека своей исторической жизни прожили с двумя языками—славянскими и русским; пожелали исправить церковныя кни­ги, и в итоге получилось две веры: старая и но­вая, триста лет не сливпняся еще; приняли от Запада просвещение, но не сумели сделать era общенацюнальным, и теперь имеем две не знаю- цця, непонимаюцця, друг другу недоверяюцця

разновидности единой нацш: „народ” и „интед- лигенщю”; цонятия „брат” и „враг”^взаимо- исключающдя, но мы> сражаясь, умудрились ,,брататься’‘ с врогом! Война— это^-р'Ьшете спора, о своем праве и :сваей правде — ору- ж1ем, ultиma ratиo. Но только в русской психи­ке возникла чудовищная аберращя: пошли Бог^ нашему,оружио прражеше! Приняли новый стиль, а праздники, в том числе и Новый »Год, празднуем по старому; ввели новое правоп и са­ше, а в жизни, в обиходе пользуемся И бу- дем пользоваться старым....        *        >

У какого еще другого народа можно встре­тить примеры подобной двойственнности?

О                                                         д

гл->ч

. Проезжая шесть л^т j птому* • назад! чёрезй Уфу».я;,на станции былп свидктелем первомай1 ского парада красных в6йск.; На красных зна- ме^ах трепетали разные лозунги. Во один прйА влек вдое внимаше и- поставила в^ иfииPtkиии

ВСЕ В КРАСНУЮ ,А Р М И Ю! ■' „В ^

тащите в красную. армцо", была перваямой мысль. Но т...ки .олова кнаа флаге ‘были* ЙкИИй саны по новой** ;Ороогрёфшг то 'ййрв^До мь1сл# сейчас *же оттеснила другая? ' „© с %;ЧзапйсЙ1 вайтесь в красную; apMииo" зА^Зат&йь^б'Флаг неразбериха: множественное»;число* (йс%)^твер- дил чистый разум;<и единственное ‘(бЬё)4—kS£ стаивал : практические Раздавил йск1 rpCTиft збб- но^ на вррмя прекратил t гражданскую Войну в моей голове, и я изо»чв^е^^ йот^‘Йуб^и^бя1

к своему вогону, где вскоре снова стал жерт­вой этой сугубо для меня, как преподавателя русского языка, мучительной этимологической загадки, так и по сей день мною не разрешен­ной. И н^т для нея во всем Mиpt своего фи- лологического Эдипа, который уб^дил бы меня, что надо читать так, а не эдак. Вину в этом всецело возлагаю на нашу Академ1Ю Наук. Как могла она, Академия Наук, допустить та­кой ложный шаг—одобрить это новое право- писаше, своим авторитетом санкцюнировать регресс! Ибо ведь это регресс, когда для того, чтобы Прочесть написанное, надо спросить у ав- тбра, Т. ё, бежать, " как в данном случаё, в сОвдеп!                       м

Приведенный случай в Уфе т4м характер­нее, что он не вьЦуман, а преподнесен самой жизнью, как отвёт на реформу. Значить, ре­форма не продумана, не додумана до конца. А между тЬм, по отзыву такого авторитетного ор­гана, как Сибземгор, она ,,является заверше- тем кропотливой работы спец1алистов, кото­рая велась в течеше почти двух столетш, и за время которой б^яли подробно освещены все спорные вопросы правописашя“.—Но что за пла­чевные результаты . этой кропотливой работы спецщлистов двух веков, если она (включая сюда пункты об упразднен!и , в, г, о желатель­ности, но не обязательности ё, о переносе слов) составляет 13 пунктов, да и тё-то составлены так, что руководствоваться ими можно, только зная дореформенное правописаше.

„Мы ленивы и не любопытны11. Обладатели могучого, звучного языка, богатством своих зву- ков покрывающого всЬ Apyrиe языки, мы вовсе своим языком не интересуемся. Безусловно, наши свдшя о стрсЬ латинского языка бо­гаче. Мнопе ли среди нас умют выделить корень и вскрыть стершееся от времени перво­начальное значеше слова. „Лукавый человк".— „Рка течет лукаво" (XИИ в.). Мнопе ли знают, что ,,стол“ происходит от „стлать“, при чем сразу открывается картина того отдаленного прошлого, когда стлали и ли на земл? что „палец“ и „палка“ одно и то же? что „булавка" есть уменьшенная до крошечных размров „булава", которую мы считаем регал1ей гетма- нов да швейцаров?

Уничтожив '/>, мы для цлой группы слов затрудняем нахождеше их корня, т. е., мы добровольно, сознательно отрекаемся от позна- шя родного языка. „Свгьдгыпе" и „сведете": по реформированному правописашю корень обоих этих слов будет „вед". Или же, если мы этого не захотим, придется, все равно, заучивать ко- ренныя слова на Но тогда из-за чего было и огород городить. И можно ли ручаться, что годиков эдак через 200-300 стихотвореше Пушкина „Я помню нудное мгновенье..." не бу­дет читаться так:

В томленьях грусти безнадежной,

В тревогах шумной суеты,

Звучал мне долго голос нежный И снились милые черты...!!

Письмо это документ. Документ гЬм цн- н^е, чм выше его точность. В документЬ^важно все, что сод^йствует этому понятному требо- ванно, отсюда всевозможные надстрочные и подстрочные знаки, знаки препинашя, подчер- хиваше слов и т. д. (тире над п, т, 9, тире под и, ш, 6, точка над г).

По старому правописашю, если бы написать по разсЬянности: и спились милыЯ черти, окон- чаше милы л вскрыло бы ошибку,—по новому: „и снились милые черти”, так останутся уже полноправными чертями.

В нашем дореформенном письм'Ь, мы им’Ьли иногда возможность- корректировать не­точность устной рчи (ппьм и темь; пргьпге и прени; подлт\ и подлей; в морт и в море; С1ьй и сей), А с новой ореограф1ей становятся омонимами, т. е. одинаково читающимися, и ташя слова, ко- торыя различаются в произношенш (mиbuuj и тешу; осгьни и осени; ал и сел; ала и села; ало и село; смгьл и смел; мпчу и мечу; желтка и же­лезка и т. д.).

Попробуйте безошибочно решить, как пи- сал Т у р"г е н е в , если у Вас будет под Луками новопечатное издаше: „Все дети Хоря”, заметил Полутыкин. — Все Хорьки, — подхватил Федя: да еще не все...**—С ятем никаких со- мн’Ьнш н^т: Все дти Хоря, все Хорьки, да еще не век—А вот еще случай, гд^ наверняка без справки в старопенатном изданш ни читатель, ни ученик, ни его учитель не прочтут правиль­но (тоже из „Записок Охотника”): „При старом барине мы все жили на своих прежних ме­стах...“ На основанш чего догадаетесь Вы, что здесь не „мы ве“, а „мы всё“!? Только на осно- ваши справки в старопечатном изданш.— Чацкш у Грибоедова говорит: Старушки все народ сердитый... Bet или всё?—Всё?—Не уга­дали: Старушки Bet народ сердитый, и т. д. до безконечности.

Мануйлов рекомендовал ставить там, где это требуется, две точки над е;—ё. Но пожела- ше это нигде никем не исполнялось и не ис­полняется: и упразднено именно из-за надстроч­ной точки, а тут вводить две новыя над е!?

Один шутник доставил мне отрывки из своих, как он выразился, импрессюнистских заметок, писанных по новой ореографш. Вос­произвожу их с своими недоумешями в скобках.

,,Перепел песни перепел“. (Которое слово здесь обозначает птицу—первое или второе?) „Солнце село", сказал л.—Село,—закричали мои спутники. (Что они закричали: что солнце село, или что увидали село?). —,,Ну, пустите—слезу11. (Чего он хочет: слезть или иронизирует над своими спутниками, предлагая им пустить слезу?). На горе показался вдруг десятник. (На беду показал­ся или на верху: на горе?). „Извести", кричу я, но тот опять скрылся. (О чем речь: про­

сить известки или известить кого н. б?). Вот уж осел! (Змея — уж—осела, или десят* ник осёл?). Луртй dypneии нет! (Что это: дурней нет или дурнее дураков не бывает л^рдей?).

—Тронулись. „Есть охота?" спрашиваю возницу, (Про, что спрашивает: про охоту или про го- лод?). Ткнув кнутом в пространство, мужик пробормотал:           ели.   — Ничего не понял. (Я тоже

ничего не понял: говорит ли ямщик, что он уже по'Ьл, или указываешь на елки?). С темнело.— На опушке леса горел костер. Кругом сидели лю­ди. Один вертел вертел да и бросил... (Есть здсь вертел, или просто говорится, что что-то вертели — вертели и перестали? а если идет рчь все-таки о вертеле, то которое из этих двух слов будет имя существительное и ко­торое глогол?).

Старая ореография давала возможность при- лагательным и во множественном числе за­фиксировать документально, наглядно родовое различ1е предметов. Новая ввела общее родо­вое окончаше „Одни взрослыЕ дочери”. Как мол ни пиши, дочери бывают всегда женского рода. Что правда, то правда. Но: „освещенныЬ залы”у—о чем здсь идет рчь: об осв'Ьщен- ном зал или об освещенной зале? Никто этого не скажет. Но, м. б., этого и не нужно. Возьмем еще прим^р: „Одни кривыЕ говорят о смертности, други£ о рождаемости",—догадай­тесь, что речь идет о лишях, а не людях!— Еще: „две слепые, хромые, нищие” и т. п.— здесь женскш род определяется женской фор­мой числительного: „две**, ну, а „три, четыре слепые”,—о ком здесь говорится: о мужчинах или женщинах, этого при новой ореографш уже не выразишь. — Или еще: я хочу написать, что „век наши больныя ели'*, а у меня получается: „все наши больные елим, что можно понимать 1) что •Ьли только (всё) наши больные, 2) что ели больные мужчины, 3) что век наши елки больны и 4) что только наши елки больны. Точь в точь, как и при пораженш из- вестных центров, челов'Ьк силится сказать одно слово, а язык лепечет другое: думает „кушали**, а выговариваешь „елочки". Там бо­лезнь организма, здесь заболеваше языка, ре­гресс, хотя это и именуется „завершешем кро­потливой работы спещалистов “.

Женская форма «омь» новыми правилами упраздняется и заменяется мужскою „онил, В живом разговорном языке как раз формы- то „они* и не существуешь, а имеется лишь именно ныне упраздненная „онЬ — для вс^х трех родов.

Не помню ничего! Не докучайте мнЫ Воспоминашя... как острый нож от!

(Горе отз ума)

Или еще из „Демона**:

...О чудном храм в той стран^Ь,

С востока облака однг Сп'Ьшат толпой...

„Воспоминаше**—имя существительное ср. р., „облако** или „облак**—тоже ср. или м. р., и, по старому правописашю, по какому писали Грибо- едов и Лермонтов, опред^лете, согласован­ное с этими словами ВО МН. числе, должно бы иметь форму ср. рода, тожественную с муж.

родом: „одни". И ГрибсЬдов с Лермонтовым^ конечно, знали это, но знали также и то, что это формы исключительно графичесюя, не фояе- тичесюя; что наше живое великорусское нро- изношеше знает лишь одну форму „одн^“, „он“. И т. к. они имли в виду чтете своих произ- веденш, а не писаше, то и позволили себ по­этическую вольность фонетических рием.

И все-таки, вопреки бытующему в нашей живой р&чи произношешю, зафиксированному и нашими поэтами, реформаторы упразднили жи­вую форму „он“, „одн“ и отдали предпочтете книжной: „они“, „одни“,—руководствуясь ужт>, конечно, не филологическими мотивами; а ско­рей—бытовыми: не давай дескать женскому ро­ду верховодить в грамматик^.

Но как быть, однако, с поэтами и их риемами? „Медный Всадник“ (по нов. прав.):

...И ветхий домик: там они, (?)

Вдова и дочь, его Параша,

Его мечта... Или во сне...

Вот положеше: либо рием пропадать, ли­бо читать посл'Ьднш стих: или во сни!

Или опять Грибоедов:

(Чацюй) Чтоб оставались вы без помощи одни (?)

(Софья)                                                    На что вы лгне?

Не писать же, в самом д’Ьл’Ь: на что вы мни!?

Или Тургеневское стихотвореше в проз „Как хороши, как св'Ьжи были розы...“—развЬ мыслимо посл’Ьдшя длова этого воспоминашя о четырех женских образах печатать по новой ореографш: „Мне холодно... Я зябну... и все они умерли... умерли...' —?!

Еще один прим'кр из текста настоящей книжки: Комисшя отметила целый ряд лиц в числе должников Гимназш, которых могли... {стр. 26). Наборщик набрал предпоследнее слово которые—по нов. правописашю: решать же, к чему относится это местоимешг: к лицам или к должникамь, приходится лишь по догадке.

Словом, чтобы переиздать наших клас- сиков по реформированному правописашю, при­дется их малость пообщипать, потому что, в противном случа’Ц трещат по швам сами пра­вила нового правописашя. Одно ясно, что, с упразднешем буквы  и родового женского окончашя име* прилагательных во множеств, числе, новое правописаше не только не может передать всех оттенков мысли, которые сво­бодно передаются старым правописашем, — оно не в состоянш сохранить в целости и того, что уже выражено в законченной поэтической форме,—оно, наконец, затрудняет чтеше, за­держивая понимаше написанного до полного про- чтешя всего предложешя и прибегая за помощью к, так называемому, „общему смыслу", т. е. к толковашю, там, где прежде смысл напи­санного был выражен с математической точ­ностью в самом письме.

В 60 или 70 гг. прошлого столе™ вышло несколько книжек, напечатанных по упрощен­ной ореографш. Загл9в1е одной мне запомни­лось: „Сказания о вере и богах древних греков"

Причудинскова. — По мануйловскому правописа- шю надо бы фамшмю автора писать так: При- чудинского.—Почему? В'Ьдь в живой разговор­ной р%чи мы скажем именно Причудинскова, Толстова, сл'Ьпова, б'Ьднова.

Повел'Ьл он схватить удалова купца

Или:

Недолго жениха младова,

Невеста, взор твой ожидал!

Увы! но никогда уж снова

Не сядет на коня лихова!

Ломоносов установил правописаше родит; падежа имен прилагательных мужеск. рода, единств, числа на ою, аю и яю. Мануйловское правописаше не приняло фонетического начерта- шя слова, как оно произносится в живом разговорном великорусском язык^,, оно отверг­ло и ломоносовское начертате, связывавшее русскую форму с славянскою:

UpeMиjdpoOBk — премудрОГО и навязало свое собственное премудрОГО.

Два первыя им'Ьют свое основаше, третье — никакого.

Мало того, какая каша заваривается именно в этом пунктЬ: прилагательныя на -ый им’Ь- ют в род. п. м. р. -ою; на -ш—образуют -ею.

Добрый—доброго. Синш—синего.

Но уже Писемскш, Островскш, мягкш, низ- кш, долпй, ветхш будут в род. п. им'Ьть не -ею, а -ою. Почему? В силу правила, лрежде

не существовавшого, а теперь спещально создан- ного для прилагательных, им'Ьющих гортанную согласную (г, к, х) перед гласным окончашем.

Этой же. реформой уничтожается различ1е значенш м'кстоименш сам и самый:

самый старшш сказал... сам старшш сказал...

разница огромная. В винит, пад. (и род.) по старому правописашю различ1е сохраняется:

увид'Ьл самого старшого увидл самого старшого.

Ну, а по новому правописашю все смешалось: увидел самого старшего: оттЬнок придется уже по общему смыслу угадывать.

Или: самого твердого знака—самого твер- дого знака: ясно, о чем идет рчь. Но: само­го твердого знака,—извольте догадываться!

Вот самые боевые пункты реформы, осталь­ные же поражают только своей безцЬльностью. Уничтожается 5—твердый знак—на конце слов, с сохранешем в середине, перед мягкими гласными.—Практически твердый знак ни поле- зен ни вреден. И поход против него чисто принцишальный. Но знак этот составляет единственно нашему письменному языку прису­щую особенность, показывающую нам кусочек исторш этого языка: его зависимость от древ- не-болгарского. Этот один факт стоит сам по себе многих. Вдь это, следовательно, древ- нйшш археологичесюй памятник, уцелевшш с самого зачина нашей исторш, сопровождаю* щш наше письмо от первых дней его возник* новешя!—И если не уничтожается мткш знак, то, логически, не должен быть упразднен и твердый.

И—десятеричное, с точкой, заменяется вось* миричным, простым. Если кто-либо вообража- ет, что в скорописи этой заменой дости­гается облегчеше письма и чтешя написанного, можно для примера предложить тому написать обычным своим скорописным почерком несколько следующих форм: в затииши; хоть пред монаришим лицом (Грибоедов); пиитика; при Василии; миллион; нашими.

Русскш язык—язык великого народа. В постигшем нашу землю бедствш—он единст­венное уцелевшее наше право на великонарод- ность, на великодержавность. Это наша грамота, наш ярлык на наше духовное пэрство с другими культурными народами Mиpa. Существенное и глав­ное отлич1е культурных даровитых народов от отсталых,—богатство грамматических форм. Исторически сложившееся, русское правописаше в этом отношенш достигло высокого развится, имея возможность графически зафиксировать все оттенки языка, теряюццеся в устной речи. И мы не имеем права ограничивать это право­писаше, сводя его к низшим формам — в угоду лени и невежеству. Не подрывать его корни должны мы, но культивировать, обогащать новыми формами, как. это делал Ломоносов и друпе тцорцы русского языка.

Большевики обезц^нили, „обезличили" блогородное золото до 36 пробы. У нас тоже че­шутся руки совершить подобный эксперимент над нашим дрогоц’Ьнным языком. Не да- ром же от всей „буржуазной"революцш вСССР только одно и уц'Ьл’Ьло, что новое правописаше.

3.

Не странно ли, что только в Россш раз­даются в’Ьчныя жалобы на трудность овлад'Ьшя родной грамотой и, в частности, письмом. А между т’Ьм ни у одного народа письмо не со- впадает с произношешем, разве лишь у сер- бов, после гешальной реформы В. Караджича. И все любят свой язык, знают его и грамоту н^е нас. .А если что ртпугивает иностранцев от изученш русского языка, то это не письмо, а произношеше. Французу, напр., для этого № его языке не хватает многих звуков и звуковых сочетанш, характеризующих звуковую гамму нашего языка, а мы, блогодаря такому преимуществу, свободно овладеваем^» произно­шешем любого европейского языка. И все-таки, факт фактом, что русская грамота дается рос- Сиянам нелегко. Близоруше видят корень зл$ в „ятьи. Уничтожьте , и настанет рай грамот-; ности. Но мы уже изверились в земных раях. Причина гораздо ближе, она в нас самнх* „мы ленивы и не любопытны" (Пушкин). По­смотрите, как поставлено в средней шкоде дело преподавашя родного ^^языка! Он врохо- дится в течеше трех первых лет и то не

ежедневно, и то по одному часу. К ИV классу считается, Что курс Грамоты пройден сполна, и' программа ИV кл. отводить 4 часа в неделю на повторешё; пройденного (в том Же обема и по тЬм же учебникам!)1 Зат-Ьм с V кл. по VИИИ включительно уже изучается исторгя литературы. С какими же знашями по языку выходить из средней школы Получи вшш свидетельство о зре­лости в науках юноша?! С тЬми, какгя он, стр^хом Пополам, малышем воспринял в первые годы ^ученгя^не знатями, которыя сво­бодна у мерТилисЬ^в’его окр%пшем мозгу, бу­дучи преподаны в ясной, научно обоснованной систёмёг —но знангями, насильно вдолблен­ными в слабый, неспособный еще к отвлечен­ному^ 'МЫН^Аешю^ум •' ребенка ЧиСтО4 г механи­ческим^ нутем заНОмйна^я, в безеознатель- ном процеос&затверживашя. К тоМу ж!е обем этих г знанш; ^считаясь с Возрастом учащихся первых>клаеоов, Сводится1 к самым ’элемен­тарным* свд'Ыям.Но даже и этот минимуМ подвергается дальн'кйшим сокращешям:(вплоть до»упрощеш?Я;!рр©ографш). Но- что сокращается во внимаше< кс) Датскому возрасту школьника, очевидно, должно быть в полном виД^ сооб­щено тому же з школьнику в старших* кЛйссах, ^огда ;ум ег©>в состояти будет* уже«справить- ояпс(Этим^ Так:иtпоставлено д4ло• с препо- даваньем-других*ывредмеТюв. АриеМетика; про­ходится дваждыгхв т&х жемладших классах* и ^заткм вь* VИИlи^.^ -уже.* вообщем >вид%; древняя б и«cиx>pиH(^ лвоию! ^^ктическая ; в ^ одном

 

из младших и история античной культуры в VИИИ кл. и т. д. Только относительно русского яз. это считается лишним. И т. к. результаты налицо—грамотность падает, а причин видеть не хотят, — то и валят на трудность русского языка, русской грамматики, русского правописа- сашя. Все это весьма напоминает паническую, безпорядочную, с обоих бортов, пальбу на корабле, вызванную чьим-то криком: «Под­водная лодка!»—Торжествуем победу над без­вредными буквами, над и, ; в учебниках русской грамматики победоносно сокращаем число залогов до 2, число степеней сравнешя до 2; не говорим уже больше: сокращеше пред- ложенш, но: замена предложенш... И в это же самое время терпим в школе чудовищную, архаровскую, схоластическую терминолопю: нареч1е, причаепе, падеж, междометсе, сосла­гательный, винословный, подлежащее, глогол и т. д. Попробуйте, попросите кого-нибудь об­яснить вам, что такое: залогь, наклонеше, дее- причаспе, предлог! А на голову девятилетнего (даже раньше!) карапуза с первого же дня учебы сыплются эти камни. Ну, и «возу все нет ходу».

«Мы ленивы и не любопытны».

Ломоносов составил русскую грамматику, которая была переведена почти на все европей- cnиe языки! А мы, вместо того, чтобы продол­жать его дело, уничтожаем сделанное им да ждем, скоро ли можно будет с немецкого перевести русскую грамматику, составленную

каким н. б. усидчивым доктором славянской фчлологш. Да оно к тому и идет. По крайней мр, для церковно-славянск&го языка лучшими является руководство, составленное н'Ьмецким профессором Лескин. Или, кто изучает осо­бенности русских областных говоров, тому не обойтись без трудов норвежца О. Брока.

Да, пусть другче изучают русскш язык, ты-ж, блогодушный росаянин, занимайся ре­формами!

В. HepcMии.wecKииl.

POST SCRИPTUM.

Один строгш критик,’защищая в „Отеч- В^д." новое правописаше, обрушился на ничего не подозр'вавших англичан за отсталость их правописашя. Пишется, мол Psyche, а читается ,,Сайки“. Какая же мораль отсюда, какой вывод? Не тот ли, что англичанам пора перейти на транскрипцюнное письмо, т. е. писать, напрямки, ,,Saykи?“ Или им надо отказаться от своего современного произношешя в пользу правопи­сашя? Бедные англичане! Знают ли они, в какое безвыходное положеше поставил их один стропй критик в Россш.

Они же, по простот душевной, думают себ%: наше сегодняшнее произношеше далеко ушло от третьеводняшнего: ничего   вдь   с

ним не поделаешь, с языком, неуимчив он, сладу с ним нт! Но зато письмо-то уж от

нас йё уйдет*ь никуда! И в этом застывшему йисьм%; в каюя бь! Далёкш новыя и невдом^я мйрй йй занес нае&’ йаш жйбой устный язык, мы им’Ьем Надежный путеводный маяк. Не даромй в%дь мы йарод-мрреплаватель! .Если бы, сохранй Боже, погас йаш ма'як; мы рказа­лись бы саМым жЙлкйм, самым безцомощ- ным народоМ на зёмлк, мЫ превратились бы в этйх, как наЗыВают йх русск1е,( Иванову безродных, Иванов-непомнящих. Ибо собст­венная Наша история для нас закрылась бы. Если бы мы вздумали, скажем, писать Saykи и т. п., мы бы не только не поняли нашего языка того времени, когда ‘Психея писалась Psyche, нам непонятна была бы и чужая история. , Ибо кто бы мог наМ ббя’сйить, пЬчему.имя грет чёской богини Психеи превратилось. ву^адау?!’,

Н^Гь, мы ‘ англичане, любимГсврю ‘^стррую, свРй язык и потому не "хотим крцеркать кромсать своего письма, как эти руссюе, с 1щ большевиками.

TJ                     -     .             :   ,            ;•           ;--!НиГД                  'У,'1'

Му, и что тут строгому русскому критику дйла'Ть с Ними; С& этимЬ бриттами^!/Д туда пресёкщенныМй мореплавателями прозываются!

В? Г):

 

О русском правописанш

Проф. И. А. Ильнн.

Дивное оруд1е создал ce6t руссюй народ, — opyflиe мысли, ору- Aиe душееного и духовного выражешя, орудие устного и письменного общешя, орудие литературы, лоэзш и театра, орудк права и государ­ственности, — наш чудесный, могучШ и глубокомысленный, pycckиft язык. ВсякШ иноземный язык будет им уловлен и на нем вы- ражен; а его уловить и выразить не сможет ни один. Он выразить точно — и легчайшее, и глубочайшее; и обыденную вещ!,, и религюз- ное napeHиe; и безысходное уныше, и беззавтное веселье; и лакони- чесюй чекан, и зримую деталь, и неизреченную музыку; и. taxиfl юмор, и нжяую лирическую мечту. Вот что о нем лисал. Гоголь: <Дивишься дрогоценности, нашего языка; что ни звук, то и подарок; все зернисто, крупно, как. самт* жемчуг, и право, иное назван!ё еще дрогоц4нн4е самой веши»... И еще: «Сам необыкновенный язык наш есть еще тайна,.. Язык,. который сам по себ% уже роэт»... О нем воскликнул однажды Тургенев: «Во дни С6мн4шй, во дни тегостных раздум!й о судьбах моей родины, — ты один мн% поддержка и отто-

ра, о, велижй, могучМ), правдивый и свободный русский язык! Нельзя верить, чтобы такой язых не был дан великому народу1э.

А новое поколете его не уберегло... Не только тём, что напол­нило его неслыханно-уродливыми, «глухонемыми» (как выразился Шмелев), безсмысленными словами, слепленными из обломков и обмылков революционной пошлости, но еще особенно тем, что ра­стерзало, изуродовало и снизило его письменное облнч!е. И эту иска­жающую, смысл-убивающую, разрушительную для языка манеру пи­сать — обявило «новым» «право-писажем». Тогда как на самом деле эта безграмотная.манера иарушаеть самые основные законы вся- кого языка. И это не пустыя жалобы «реакшонера», как утверждают иные эмигрантские неучи, а сущая правда, подлежащая строгому дока­зательству.

ВсякШ язык есть явлеже не простое, а сложное; но в этой сложности все в языке взаимно связано и обусловлено, все слито во­едино, все органически сращено. Так и вынашивает его каждый на- род, следуя одной инстинктивной цели — верно выразить и верно понять выраженное. И вот имено эту цель революционное кривописа- Hиe не только не соблюдает, но грубо и всемерно, вызывающе попи- рает.

Язык есть прежде всего живой исток звуков, издаваемых гор­танью, ртом и носом, и слышимых ухом. Обозначим этот зву­ковой — слуховой состав языка словом «фонема».

Эти звуки в отличие от звуков, издаваемых животными, чле­нораздельны: иногда, как в русском, итальянском и французском языке, отчетливы и чеканны, иногда, как в англ4йском языке не­отчетливы, но слитны и расплывчаты. Членораздельность эта подчи­нена особым законам, которыми ведает грамматика: она различает* звуки (гласные и согласные), слоги и слова, а в словах корни и их приращения (префиксы — впереди корня, аффиксы и суффиксы — по­зади корня); она различает еще роды и числа, склонешя (падежи), и сттряжежя (у глоголов: времена, числа, наклонежя и виды); она раз­личает далее части речи (имя существительное, прилагательное, ме­стоимение, глогол и т. д.), а по смысловой связи сло<в — части пред- ложежя (подлежащее, сказуемое, определеже, дополнеже, обстоятель­ственный слова и т. д.). Все это вместе образует учете о формах языка и потому может быть обозначено словом «морфема».

Само собой разумеется, что и фонема и морфема) служат смыслу, который оне стараются верно и точно выразить и которым оне внут­ренне насыщены. Безсмысленные звуки — не образуют языка. Без- «мысленные суффиксы, падежи, спряжения, местоимения, глоголы и предлоги, дополнежя — не слагают ни речи, ни литературы. Здесь все живет для смысла, т. е. ради того, чтобы верно обозначить разумее­мое, точно его выразить и верно понять, Человек даже стонет и вздыхает не зря и не безсмысленно. Но если и стон его, и вздох его полны выражения, если они суть знаки его внутренней жизни, то тем более его членораздельная речь, — именующая, разумеющая, указую­щая, мыслящая, обобщающая, доказывающая, раэскаэывающая, вое-

клицающая, чувствующая и воображающая, т— полна живого смысла, жизненно дрогоц!нного и отв!тственного. Весь язык служить этому смыслу, т. е. тому, что он хочет сказать и сообщить, и что мы нь- зовем «семемою». Она есть самое важное в язык!. Ею все опред!- ляется. Возьмем хотя бы падежи:                                                                 каждый из них им!ет иной

смысл и передает о предмет! что-то свое особое. Именительный: — предмет берется сам по себ!, вн! отношен'^ к другим предме- там; родительный: — выражает принадлежность одного предмета — другому; дательный: — указывает на приближающее д!йстче; в ви- нительном падеж! ставится имя того обекта, на который направле­но д!йстше; в творительном падеж! ставится имя орудия; м!стный или предложный иадеж указывает на обстоятельства и на направле- Hиe д!йствШ. И так, д!ло идет через всю грамматику...

К фонем!, морфем! и семем! присоединяется, пакоиец, запись: слова могут быть не только фонетически произнесены, но еше и на­чертаны буквами; тогда пропзносяний челов!к может отсутствовать, а р!чь его, если только она в!рно записана, может быть прочтена, фо­нетически воспроизведена и в!рно понята ц!лым множеством лю­дей, влад!ющих этим языком. Именно так возникаете вопрос право-писашя. Какое же «писаше» есть в!рное или правое?

Отв!чаем: то, которое точно передает не только фонему, насы­щенную смыслом, и не только морфему, насыщенную смыслом, но прежде всего и больше всего самую семему. И скверное, или кривое «.писаше» будет то, которое не соблюдает ни фонему, ни морфему, ни семему. А вот именно в этом и повинно рево.пошонное криво- писаше: оно устраняет ц!лыя буквы, искажает этим смысл и за­путывает читателя; оно устраняет в м!стоимешях и прилагатель- ных (множественного числа) различая между мужским и женским родом и затрудняет этим в!рное понимаше текста; оно обезсмыс- лнвает сравнительную степень у прилагательных и тЬм вызывает суиця недоум!шя при чтенш и т. д., и т. д.

Удостов!римся во всем этом на живых при.м!рах.

Вообще говоря, одна единственная буква может совс!м изм!- нить смысл слова. Наприм!р: «не всяюй совершенный (т. е. сд!лан- ный) поступок -есть совершенный (т. е. безупречный) поступок» Погасите это буквенное различ1е, поставьте в обоих случаях «е» или «о» — и вы утратите глубошй нравственный смысл этого изречешя. Он сказал, что будет (т. е. придет), да вот что-то не будить» (т. е. не прерываете мой сон). Такое же значеше им!ет и ударе- Hиe: его перем!щен1е радикально м!няет смысл слова: «ты дорога мн! большая дорога». И так вся ткань языка чрезвычайно впечатли­тельна и им!ет огромное смысловое значен!е.

Это особенно выясняется на омонимах, т. е. на словах с оди­наковой фонемой, но с различным смыслом. Зд!сь cnaceHиe только одно: необходимо различное (дифференцированное) начерташе. Это закон для вс!х языков, И ч!м больше в язык! омонимов, тЬм важн!е соблюдать в!рное писан1е. Так, французское слово «вэр» •ообозначает: «червяка» (ver), «стих» (vers), «стекло-стакан» <(verne), «зеленый» (vert) и предлог «на, при, к, около» (vers). Попробуйте «'упростить» это разнописаше и вы внесете в язык идютскую путаницу. Словом «мэр» француз обозначает «море» (тег), «мать» (теге) и «городского голову» (maиre). Словом «фэр» — «д-Ьлать» (faиre), «отд%лку, мастерство» (faиre), «жел-fc- зо» (fcr) и «щипчики для стекла» (ferae). Словом «вуа» — «голос» (voиx), «дорогу» (voиe), «воз» (voиe), «я вижу» (vote), «смотри* (vote). Словом «кор» — «гЬло» (corps), «мозоль» (сог), и «волторну или рог» (сог). Отсюда уже видно, что различное начертание слова спасает*ь язык от безсмыслицы, а при недостатк% его безсмыслииа оказьизастся у порога. Подобное мы находим и в нмецком язык-Ь. Словом «мален» нмец обозначает «писать красками, всображать» (malcn) и «молоть» (mahlcn). Но там, гд% начерташе не м-Ьняется, грозит недоразум%ше: «scan» означает «быть» и (чье?) «его»; «sиc» означает «вы» и «она» —: и недоразум'Ьшя, могугшя возникнуть нз этого одного смшешя, безчпсленны. Немецкое слово «Schauer» им-Ьет пять различных значений при совершенно одинаковом начер- таиш, оно обозначает — «портовый рабочШ», «созерцатель», «страх», «внезапный ливень» и «навс». Это есть настоящей образеи того, как начерташе и фонема могут отставать от смысла, а это озна­чает, что язык не справляется со своей задачей.

И вот, русски) язык при старой орфографии поб-Ьдоносно справ­лялся со своими «омонимами», вырабатывая для них различныя на- черташя. Но революшонное кривописаН1е погубило эту дрогоц%нную языковую работу ц$лых поко.тЬшй: оно сделало все возможное, что­бы напустить в русскш язык как можно больше безсмыслицы и не- доразум%шй. И руссшй народ не может и не должен мириться со ьторжешем этого варварского упрощеНия.

Новая «орфограф!я» отм%нила букву <и». И вот, различие между «М1ром» (вселенной) и «миром» '(покоем, тишиной, невойной) ис­чезло; за одно погибла и ижица, и православные люди стали прини­мать «миро-помазаше» (что совершенно неосуществимо, ибо их не помазуют ни вселенной, ни покоем).

ЗагЬм новая орфограф!я отмнила букву «t» и безсмыслица про­неслась по русскому языку и по русской литератур опустошающим смерчем. Неисчислимые омонимы стали в начертанш неразличимы; и тот, кто раз это увидит и поймет, тот придет в ужас при вид'Ь этого потока безграмотности, вливающегося в русскую литера­туру и в русскую культуру и никогда не примирится с революцюн- ным криво-писашем (см. «Н. 3 » № 167).

Мы разлнчаем «сам» (собственнолично) и «самый» (точно ука­занный, тождественный). Родительный падеж от «сам» — «самого», винительный падеж — «самого». А от «самый» — «самого». «Я ви- д-Ьл его самого, но показалось мн%, что я вижу не того же самого»... (письмо из современной Югославш). В кривописанш это дрогоцн- ное различ!е гибнет: оно знает только одну форму склонешя: «са­мого»...

Мы склоняем: «она», «ея», «ей», «ее», «ею», «о ней». Кривопн- сан!е не желает различать всЬх падежей: родит, пад. и винит, пад. пишутся одинаково «ее». «Кто же растоптал нам в саду наши чу­десный клумбы? Это сдЬлала ее коза» (вместо «ея» сосЬдкина ко­за); безсмыслица. «Я любил ее собаку!» Не означает ли это, что женщина была нравом своим вроде собаки, но я ее все-таки не мог разлюбить; какой трагическШ роман!.. Или это может быть озна­чает, что я охотно нграл с ея собаченкой?.. Но тогда надо писать ея, а не ее! «Кто ввел у нас это безсмысленное правописаше? Это сделала ее парт!я» (вместо «ея», парт!‘я револю щи). Что значить фраза: «это ее вещи»? Ничего. Безсмыслица. «Надо видеть разумность мира и предстоять ее Творцу»... Что это означает? Ничего; весь смысл тезиса нскажень и воцарилась безсмыслица. Разумность Mиpa! Ея Творцу!

Новое кривописаше не различает мужской род и женсшй род в окончанш прилагательных (множеств, числа) «И мЬстонмегой. Вот два образца создаваемой безсмыслицы. Из учена го трактата: «В исторж существовали разные математики, физики, и механики» (теорш? люди?!); некоторые из них пользовались большою известностью, но породили много заблуждений»... Читатель так до конца и не знает, что же, собственно, имеется в виду — разныя науки или разные уче­ные... — Из Дневника А. Ф. Тютчевой: «Я всегда находила мужчин гораздо менее внушительными и странными, чем женщнн: «они» (кто? мущины или женщины?!) «более доброжелательны»... Минуты три ло- мает читатель себе голову — кто же менее доброжелателен и кто более? И недопоняв, пытается читать дальше. — Мужчины, просяиие на улицах милостыню, суть «ншше»; а женщины? Оне не нищ!я; они тоже нищ!е.

Это означает: грамматическое и смысловое различ!е падежей и ро- дов остается; а орфографическое выражен!е этих различ!й угашает­ся. Это равносильно смёшенно падежей, субектов и обектов, муж­чин и женщин... Так сеются недоразумешя, недоумешя, безсмыс­лицы; умножается и сгущается смута в умах. Зачем? Кому это нужно? Россш? Нет, конечно; но для MиpoBoии революцш это полез­но, нужно и важно.

Однако, обратимся к обстоятельному и наглядному нечисленно тех смысловых ран, который нанесены русской литературе «новой орфографгей». Исчерпать всего здЬсь нельзя; но кое-что существен­ное необходимо привести.

168.

О НАШИХ ОРФОГРАФИЧЕСКИХ РАНАХ.

Если мы оставим в стороне множество других безсмыслиц, внесенных так называемой «новой орфограф!ей», а сосредоточимся только на тех, который вдвинуты в русскую культуру произвольной отменой буквы «е», то мы увидим следующее. Вот типичесьле при­меры этого безобраз!я.

1.     Смысл: общее невоздерЖаше в пище истощило наши запасы.

Правописаше: «все ели да ели, вот все и вышло».

Кривописаше: «все ели да ели, вот все и вышло».

Безсмыслица: преобладаше хвойных деревьев привело к всеобщему уходу.

2.       Смысл: меловая пыль осталась в комнате сором; пришлось

долго подметать.

Правописаше: «осЬл м'Ьл пылью на полу; я долго мел про­сыпанный м'Ьл».

Кривописаже: «осел мел пылью на полу; я долго мел просы­панный мел».

Безсмыслица: мы мели вдвоем, сначала осел, потом я, а чего ради мы так старались — неизвестно, источ- ник сора не указам.

3.       Смысл: лето было теплое и полеты были лргятные. Правописаше: «теплым летом я наслаждался пргятным по-

летом».

Кривописаже: «теплым летом я наслаждался приятным летом». Безсмыслица: когда происходили полеты неизвестно, но тепло было пргятно.

4.       Смысл телеграммы: я ранен, рану залечиваю, прибуду на

аэроплане.

Текст в правописанш: «лечу рану лечу».

В кривописанш: «лечу рану лечу».

Безсмыслица: адресат не знал, что подумать.

5.       Смысл телеграммы: продовольствие найдено, везу его с

собою.

Правописаше: «еду везу еду».

Кривописаже: «еду везу еду».

Безсмыслица: адресат долго размышлял, потом бросил телеграмму в корзину.

6.       Смысл: надо уметь не только изучать архивы, но и правильно

вести их.

Правописаше: Курсы по архивоведежю и архивоведёжю». Кривописаже: «Курсы по архивоведению и архивоведению». Безсмыслица: Куда же это они хотят уводить все архивы?

7.       Смысл: до звезды не полагается есть, а один грешный че-

ловек се.ч гречневый хлебец.

Правописаше: «Один грешник не удержался и отведал грешничка».

Кривописаже: «один грешник не удержался и отведал греш­ничка».

Безсмыслица: хлебец хлебца отведал? или грешник пре­дался людоедству?

8.       Смысл: есть иррацюнальные пути, ведущге к воспргятгю Бога. Правописаше: «Бог познается в веденш и в неведенш». Кривописаже: «бог познается в ведении и в неведении». Безсмыслица: языческШ бог (с малой букввы) то ведет, то

не ведет, и через это познается.

9.       Смысл: я не могу указать точно .время этого событгя, это

было когда-то давно.

Правописаше; «Скажи, когда же это было?». «Отстань, не­когда»...

Кривописаше: «Отстань, некогда».

Безсмыслица: у меня нть досуга, чтобы отв%тить на твой во* прос.

10.                    Смысл: выплакавшись, наверху на л%стниц, он уже не

плакал, когда спустился вниз.

Правописаше: «он сл%з ко мн% уже без слез».

Кривописаше: «он слез сюда уже без слез».

Безсмыслипа: слез сюда — ничего не значить; слез без слез — непредставимо!

11.                    Смысл у нас имеется еще гтродовольств!е...

Правописаше: «пока у нас еще есть, что ten»»...

Кривописаше: «пока еще у нас есть, что есть»...

Безсмыслипа: мы имем то, что имется в наличности.

12.                    Смысл: челов%к с горя напился, явно предпочитая шам­

панское.

Правописаше: «и утЬшеше нашел я в этой nиHи упои­тельной».

Кривописаше: «и утешение нашел я в этой пене упоительной».

Безсмыслипа: слово «пеня» означает укор, штраф; как утешиться упоительным штрафом?

13.                    Смысл: в революши хуже всего эта всеобщая ненависть п

ограбление.

Правописаше: «если бы не вс ненавидели, если бы не все отняли, а то все и все».

Кривописаше: «если бы не все ненавидели, если бы не все отняли, а то все и все».

Безсмыслипа: составь ненавидящих субектов подмнен составом ненавидимых обектов; пос.тЬдшя сло­ва «все и все» — просто безсмысленны.

Однако, всего не исчислишь. Пусть читатель сам доберется до смысла в сл%дующих речешях: «чем больше тем, тем лучше»; «мне не всякий ведомый ведом»; «те ему и говорят: вот те на!»; «рыб­ка уже в уже»; «религиозное ведение не чуждо символам»; «лесник левша лесу взял, лесной волос привязал, да в лесу лису за лесного дя­дю принял и лесу в лесу потерял»; «я налево, а слева лев»; «я смело взялся за дело, но ветром все уже смело»... Врач говорить «лечу да поздно»; а летчик: «лечу да поздно»... «На горе других цветов не было»; «собака на сене лежит, сама не ест и другим не дает» (тут, повидимому, опечатка, надо писать Сена или Сеня с большой буквы, в первом случай надо пожалть мокрую собаку, во втором бдного Семена). «Стенание за стеной вызвало у меня стеснение в сердце»... Но не довольно ли?

Есть и обпця правила. Напримр: слова, начинающаяся с «н» — ничего не отрицают, а устанавливают, только неопределенность: «шЬюй, некоторый, нисколько, Htкогда»; а слова, начинаюпцяся с «не» — отрицают: «нел%пый, неграмотный, нечестный, некогда». Еще: вопросы «куда?» и «гД-fe?» требуют различных падежей; отм-Ьна бук­вы «t» убивает это правило. Куда? «На ложе», «на поле», «в поле», «в море» (винит, падеж). ПгЬ? «На лож», «на по.тЬ битвы», «в мор%» (предложный падеж). Пуля попала ему в сердце (вин. лад.);

в его сердц печаль (предл. пад.). Еще: «ч%м» есть творительный яадеж от «что»; о «чем» есть предлож. падеж от «что»; CMtuиe- Hиe падежей есть заняле грамматически разрушительное. Еше: «синЬй» есть сравнительная степень от «сишй» (волны синй стали); «синей» есть родительный падеж от прилагательного «сишй» (волны синей стали; но разв% сталь есть образец синевы?).

Борьба за букву «t» ведется в Россш уже бoлte 300 л%т. Мы будем продолжать эту борьбу. В 1648 году, в MocKet, с блогосло­венья церковной власти была издана грамматика, гд в предисловш доказывалось, что «необходимо наперед самим учителям различать «ять» с «естем» и не писать одного вм%сто другого», что «грамма­тическое любомудрие смыслу сердец наших просв%тительно» и без иего «кто и мняся в%дЬти, ничтоже BtcTb», что грамматика есть «ру­ководитель неблазнен во всякое блогом eerиe, вождь ко блоговидному смотрок» и предивному и неприступному богослов!ю, блаженный и всечеспгЬйипя философш открыт!е и всеродное проразумше» (см. Ключевскьй: «Очерки и pt4H», 412).

Этот мудрый подход к грамматикЬ обясняется т%м, что в то время формально-отвлеченная филолог!я, пренебрегающая главным, живым смыслом языка — еще не выработалась и не уснЬла разло­жить и умертвить культуру слова. С т%х же пор это изврашеше и несчасле захватило науку языка (как и друпя науки) и в резуль­тат интерес к продметному смыслу уступил свое Mtcro соображе- шям чисто историческнм (как, наприм%р, у Я. Грота) и демого- гическим, как у сочинителей нового кривописашя.

От этого пострадала и страдаегь вся русская культура. Вот дока­зательства.

Молитва: «Горе имеем сердца» (вм%сто ropt, ввысь, кверху, к Богу). «Мир мирови твоему даруй». «О мире всего мира». «Да празд­нует же мир, видимый же весь и невидимый».

Богословие. «Я пришел не судить мир, но спасти мир» (1оан. 12. 47). Йсаак Сирьянин: «миром называю страсти, которые порождаются от парения ума». «Мысль о смерти родит пренебрежение к миру» (там же). «Всеведение Божне». Васильй Велнюй: «Мир есть художественное про­изведение».

Философья. Bet проблемы Mиpa, м!роздашя, мьровоззр^ья; микро­косма, макрокосма; знашя и BtjbHиH и мнопя друг!я, с ними связан- ныя, обезсмысленны и погибли. Ни одного философа отнынЬ нельзя грамотно перевести на русский язык. Этика, онтолопя, космология, ан­тропология — лишены крыльев слова!

Наука. «Они все плодятся» (BMtcTO ect). «В России много рек» (BMtcTO ptKb). «От сырости возникает прение» (BMtcTO «nptHиe»; кто же с KtMb спорить от сырости?). «Он не мог собрать вена» (BMtcTO etHa); «лечу вены по венскому способу» (вм. atny, вм. в&нскому). «У вас опухла железа; в организме железа не хватает».

Стратегия. «Сведение о сведении дивизий еще не поступило». «Одно­родные вести редко приходят». «Все на палубу!» '(вм. ect). «Откуда ве­сти? Откуда вести?» (В первом CBynat — etc™, во втором — ве­сти). «Это не подлежит вашему ведению».

Политика. Из коммунистических стенограмм. ТроцкШ на X!

Cbt3flt: «В Западной Европе если победит ее пролетариат» (вм. ея). Зиновьев там же: «международный рабочий класс осел» (вместо осЬл). На XИV с-Ьзд%: «не все еще понимают и не все еще верят» (вм. всЬ). Там же, рчь Гусева: «будем ставить точки над «и» (вм. И). Р%чь Курского на XV ctздt: «работа по статистике должна быть поставлена у нас на «t». Голоса с м%ст:    «читали все» (вм.

всЬ). Наша ц%ль — завоевать мир» (вм. м!р). Конституция РСФСР статья 3: «к ведению органов» (вм. вднио). Из газеты «Новое Рус­ское Слово» от 12.1.1942: «Мы — все. Наш верховный главнокоман- дущий, президент Рузвельт, может быть уверен, что за ним идем мы все!».

Погибии'я руссюя пословицы. «У богатого мужика — все в долгу (вм. Bet), у богатого барина — все в долгу». «Лес лесом, а бес бе­сом». «Сперва дележ, а после телеш». «Какая же честь, если нечего есть». «На мир беда, а воеводе нажнток». «И глух и нем, греха не вем». «Перед судом все равны, все без откупа виноваты». «Мир на де­ло сошелся — виноватого опить». «Вор попал, а мир пропал». «До­шел тать в цель, ведут его на рель». «Ищи на казне, что на орле, па правом крыле». «Очн ушей вернее». «Кто в море не тонул, да детей не рожал, тот от сердца богу не маливался».

Искаженные руссюе классики. Безсмысленны всЬ стнхотворешя, поющия о wиpt н м|‘розданш; исчислить их невозможно. Вот образцы. Пушкнн: «И мощная рука к нему с дарами мира — Не простирается из-за пределов мира». Лермонтов: «Но я без страха жду довременный конец — Давно пора мне мир увидеть новый». Тютчев: «Есть некий час всемирного молчанья». «На мир таинственный духов». «С миром дремлющим смешай». «Счастлив, кто посетил сей мир» и др. Баратын- екчй: «Твой мир, увы, могилы мир печальный»... «На что вы, дни! Юдольный мир явленья — Своп не изменит! — Все ведомы, и /олько тювторенья — Грядушее сулит».

А вот и иныя искажения. Говоря о «младых дЬвах», Пушкин рнфмует «crparиt» и «OHt»; по крнвописашю эта рифма гнбнет («они» вм. OHt). «Ее ланиты оживлялись» (вм. ея), «Ее ничтожность разумею» (вм. ея). Тютчев рнфмует «ея» и «я» («Исторглось из гру­ди ее — И новый мир увидел я»). О мечтах: «Пускай и душевной глубине — И всходят и зайдут они». У Мея гнбнет цЬлое стихотворе­ние, вдохновленное Виктором Гюго и вдохновившее Рахманинова на прелестный романс: «Спросили они» (мужчины) ...«OHt отвечали» (женская мудрость, утоляющая мужское недоумиине). По кривопнеа- Hииo — «они» спрашивают и «они» же отвчают.

У Пушкина: «Все говорят нет правды на земле»... «Делибаш уже на пике» (пике — есть особая хлопчатобумажная ткань; вм. muct). Из письма Гоголя к И. И. Дмитриеву: «в дороге занимало меня только не­бо, которое, по мере приближения к югу, становилось синее и синее (вм. син%е). Гоголь пишет Языкову: «отныне взор твой должен быть светло и бодро вознеси горе (вм. ropt); «немки... все, сколько ни есть, вяжут чулок»; «в пище есть побольше мясного» (вм. %сть); «блогословенный воздух ее уже дохнул» (вм. ея); «причина... вне... нашего ведения»... ДостоезскШ: «думал... вернуться, но удержался от неведе­ния» (вм. невд%шя). Мусопгсшй: «горе вознестися» (вм. ropt). Jиt-

 

сков: «а козочку я подоил и ее молочком начал дитя питать». Баль- монт: «ты легкая волна, играющая в море» (вм. «в чем»? — «во что» — так играют в теннис, в шахматы, в море). Айвазовскш назвал свою картину «На Mopt» (гд%?); из этого сделано «На мо­ре» (куда?).

Ко всему эт ..му надо добавить, что новое кривописаже искажает и подрывает ту дрогощЬнную внутреннюю работу, которую каждый из нас продлывает над осмысливашем словесных корней. Проч­тя слово «BtииUH», мы ассошируем по смыслу к «вЬгцунья», «вЬхЬ- ти», «в%д%же»; но прочтя слово «вещий» мы будем ассоциировать в безс.мыслнцу к «вещь», «вещественный». Что значить «вещий Олег»? Ничего не значпт! Прочтя слово «пение», мы будем ассоцшровать к «пень», «пеня», «пенька», «пеньтюх»... Ближайшая ассощащя к «намерение» будет «мерин»; к «присмирев» — «рев»; к «бессо­вестный» — «6tcb» и «вести»; к «беда» — «бедуин», «бидон», «бедлам»; к «тело» -- «те.ток», «телиться»; к «поместье» — «ме­ст», «мест», но отнюдь не к MtcTo; к левша» — «лев» и «вошь»... И так черсз всю смысловую работу ассошацш, которою живет и творится всякш язык.

Зач'Ьм Bet эти искажения? Для чего это умопомрачающее сни- жсше? Кому нужна эта смута в мысли и в языковом творчеств%?

Отв%т можст быть только один; все это нужно врагам нащо- нальной Россш. Нм; именно нм, и только нм.

Проф. И. А. Ильнн.

 

(Наши задачи, том 11).