Урядова А. В. Советская Россия в восприятии эмиграции.

В отечественной исторической науке так сложилось, что исследования ведутся от общего к частному (к детализации). История эмиграции не является исключением. Ее изучение начиналось с общих работ - кто, когда, куда эмигрировал. Затем появились работы, посвященные отдельным странам рассеяния, группам эмиграции (политическим, профессиональным, социальным, религиозным, национальным и т.д.), учреждениям и наиболее выдающимся русским деятелям зарубежья.

 

Что касается эмиграции, то эти вопросы тесно связаны с особенным положением этой группы людей, о котором историки порой забывают, уделяя ему незначительное внимание. Это пребывание за границей большой, довольно обособленной группы русских людей, тесно связанных мыслями, чувствами, переживаниям с Россией. Поэтому, изучая Зарубежную Россию, на наш взгляд, необходимо учитывать влияние четырех составляющих: 1) стереотипов прежней России; 2) событий в Советской России и, как правило, заведомо предвзятого отношения к ним; 3) мировых событий; 4) собственно эмигрантского существования. Эмигранты были русскими по своему духу, но постепенно утрачивали эту «русскость» под влиянием окружающей их среды, не становясь тем не менее иностранцами (не по гражданству, а по образу мысли и жизни).

Говоря об эмиграции, мы привыкли считать ее активной политической силой. Но так происходит, на наш взгляд, лишь потому, что исследователи изучают всегда деятельность, а не бездеятельность. Большинство же эмигрантов, в действительности, оставались аполитичными. Роман Гуль писал в 1927 г.: «Эмигранты делились надвое: с мнением и с настроением. Первые любили своего лидера, устраивали его доклады, за чайным столиком умели политически спорить и доказывать «точку зрения». Читали русские газеты. При встрече начинали с политики. Для них В. М. Чернов читал в Шпихернзеле «О России будущего и уроках прошлого». Чернову в Берлине отвечал Милюков в Париже. Керенский в Лондоне. Савинков — в Варшаве. Авксентьев не разделял точки зрения. Кускова разделяла «но». Словом, можно было радостно воскликнуть: «революция» продолжается. Этого и хотели эмигранты с мнением. Этим жили. Эмигранты с настроением не требовали доказательств. Не ходили на лекции. Презирали политику. Газет не читали. Но они считали, что чего-то «не дожили». И все хотели — «дожить»...»[1].

Единственное, что объединяло их всех — это любовь в Родине и желание вернуться в Россию, все остальное — разъединяло. Разъединяли расстояния и границы стран, материальные условия, политические взгляды, религиозные разногласия и многое другое. Причем, если ностальгия оставалась, то политические дебаты то затихали, то вспыхивали вновь в зависимости от обстановки и ситуации в России и мире. Постепенно все больше людей в силу финансовых и житейских сложностей, видя усиление советской власти и нежелание стран Антанты оказывать эмигрантам военно-политическую поддержку, разочаровались в политике и отошли от нее, занявшись устроением своего быта. Оставалась лишь любовь к Родине, но и она была у каждого своя. Она могла быть платоническая — любовь без навязывания своих путей развития отношений (Россия — сама по себе, эмиграция - сама по себе); могла быть идеалистическая - любовь к той России, которой либо уже не было и не будет, либо и не существовало никогда; а могла быть всепожирающе-эгоистичная — Россия может и должна быть только такой, какой мы ее себе представляем, поэтому ее такой необходимо сделать (какой «такой» и каким образом это осуществить, каждый представлял по-своему). Но независимо от представления о будущем России, эмигранты следили за ее настоящим.

Советская Россия. Какой она виделась эмигрантам в разное время? Что выделяли эмигранты из массы событий, происходивших там, чем интересовались, о чем говорили, писали, спорили? Необходимо отметить, что в данной статье нам хотелось бы обрисовать общее видение эмиграцией Советской России, характерное в основных чертах для всех ее представителей, не вдаваясь в порой противоречившие друг другу политические, экономические, юридические, религиозные и прочие нюансы, выделяемые различными группами и отдельными лицами. Многие русские, оказавшиеся за рубежом, ощущали себя не эмигрантами, а временно, в силу обстоятельств, пребывающими за границей. Эта иллюзия «скорого возвращения» у одних длилась год-два, у других — всю жизнь, причем со временем сроки этого возвращения изменялись от одного-двух месяцев до «ближайших» лет.

Ко всему, что происходило в России, эмиграция относилась, по сути, исходя из соотношения их с тремя временными факторами (причем первый был приоритетным): 1) насколько сильно настоящее отличалось от прошлого, насколько оно его изменяло, насколько соответствовало исторической концепции развития России; 2) что оно давало для настоящего (для страны, для народа и собственно для эмиграции); 3) какое значение будет иметь в будущем вообще и прежде всего для России без большевиков. Исходя из этого, и анализировались, как правило, все российские события, причем независимо от того или иного подхода эмиграция всегда ставила и корыстный вопрос: «Насколько это выгодно русскому зарубежью? Насколько значимо то или иное событие для свержения большевиков?».

За многовековую историю России сложилась концепция российской государственности. Эмигранты жили прошлым, хорошо его знали, могли оценить его плюсы и минусы. Рассуждения на таком уровне были доступны для всех — политиков, юристов, экономистов, историков, да и просто обывателей, поэтому оценка ситуации в свете прошлых лет была наиболее характерна для эмиграции, особенно в первой половине 1920-х гг., когда в памяти еще были свежи воспоминания. Наиболее близка была эта позиция монархистам, правому крылу эмиграции, прежде всего в связи с тем, что большая часть российской истории прошла именно под знаком монархии. Проблемы, оцениваемые в сравнении с прошлым, касались прежде всего общегосударственных вопросов, таких как внешняя и внутренняя политика государства. Причем, надо отметить, что в международных вопросах, в эмиграции боролись два противоположных чувства: с одной стороны, ненависть к большевикам и желание их свергнуть любой ценой, в том числе и с помощью внешнеполитических рычагов, а с другой стороны, радение за российские государственные (а иногда и народные) интересы. Особое мнение отмечалось у тех русских, которые были высланы из России уже в начале 1920-х гг. Как правило, анализируя результаты первых лет советской власти, они, хотя и обвиняли партию большевиков в срыве демократического порядка в стране в ходе февральской революции и ввержение ее в состояние анархии, тем не менее признавали заслуги большевиков в воссоздании ими русской государственности и восстановлении государственного аппарата[2].

Многие эмигранты критиковали не столько политику большевиков, которые, по их мнению, решили даже задачи, с которыми не справилось Временное правительство, сколько методы, использовавшиеся для этого. Однако, видя в некоторых советских мероприятиях историческую преемственность, эмигранты не забывали и о настоящем, о необходимости использования ситуацию в своих интересах и в интересах России, как они их понимали. В основном это касалось интересов народа и экономики страны. В связи с анализом влияния тех или иных шагов советского правительства на настоящее бралось в расчет и настоящее русского зарубежья. И прежде всего это касалось внешней политики, поскольку именно ее изменения могли привести и отчасти приводили к фактическому изменению положения эмигрантов в странах их проживания. Внутренняя политика могла оказать на эмиграцию либо косвенное влияние, порождая внутрипартийные расколы и противоречия, изменения во взглядах вплоть до реэмиграции и т.д., либо теоретически повлиять на нее в будущем (в случае неудач советских экспериментов и падения вследствие этого большевистского режима).

И здесь мы переходим к оценке советских событий в плане будущего. Разговор о пользе происходившего для будущего России ставился прежде всего в плоскости возможности его использования для свержения советской власти и смены режима правления. Практически все события, происходившие на Родине, эмигранты стремились проанализировать с позиций их «полезности» в деле отстранения большевиков от управления государством, учитывая при этом и фактор настоящего, т.е. фактор их влияния на современное положение народа (имея ввиду прежде всего его умонастроения). Такое отношение скорее касалось средств, методов и результатов политики большевиков, а также отдельных событий текущего момента. Иногда, как мы уже отмечали ранее, этот вопрос рассматривался более глубоко — в разрезе будущего России вообще. Интересно отметить, что материалы, в которых бы события текущего момента рассматривались с точки зрения их полезности и необходимости в будущем при сохранении советского режима, встречаются крайне редко.

Конечно, нельзя говорить, что эмигранты видели советскую действительность исключительно в черном цвете. Особенно интересны в этой связи научные работы эмигрантов по экономическим, юридическим, военным вопросам, касающиеся соответствующих аспектов развития Советского государства. Во многих нововведениях им виделся прогресс по сравнению с предыдущими периодами, пока речь не заходила об их политической составляющей[3]. Зачастую они рассматривали отдельные события, поэтому в силу своей удаленности, политической непримиримости и ряда других причин не могли быть объективны.

Конечно, эмиграцию интересовало на Родине все — политика, дипломатия, экономика, право, культура, религиозная жизнь. Интерес был, скорее, прагматический, исходящий из двух тезисов: как это поможет свергнуть режим большевиков, и как то, что сделали большевики, впишется в будущее государственное устройство. Поэтому об одних событиях эмигранты говорили и писали больше, о других меньше или совсем не уделяли им внимания. Это приводило к определенному крену: в силу вышеуказанных причин больше всего внимание уделялось политике (внешней и внутренней), несравнимо меньше — информации о науке, культуре, искусстве современной России. Событиям, могущим изменить государственный строй, отводилась передовица, о плановых мероприятиях советской власти информация давалась на третьей-четвертой страницах газет.

 

Можно выявить некоторые тенденции во взглядах эмиграции на Россию, которые в зависимости от способа свержения власти большевиков уделяли больше внимания той или иной соответствующей информации: 1) контрреволюционно-интервенционистский путь — мысли и чаяния эмигрантов направлены исключительно на свержение большевиков путем внутренней революции или интервенции, поэтому основное внимание уделяется именно событиям, подтверждающим это направление (Кронштадтское восстание, антоновщина и т.п.); 2) эволюционный путь — по которому также могут развиваться события, в связи с чем пристальное внимание к двум проблемам: к НЭПу во всех его проявлениях (как возможности для установления демократии) и чуть позже, как ни странно, к сталинской диктатуре (как имеющей своим прообразом абсолютистскую власть); 3) путь внутренней контрреволюции в ВКП(б) или Красной армии, в связи с чем наблюдается усиленный интерес к внутрипартийной борьбе, раскрытию разного рода заговоров, судебным политическим процессам. Были эмигранты, которые отстаивали ту или другую позицию, однако обыватели, желавшие устранения советской власти, как нам видится, прошли этот путь, в 1920—1930-е гг. принимая то ту, то иную точку зрения и их сочетание, и к концу 1930-х гг. многие из них возвратились на круги своя — предпочитая использовать для свержения советской власти интервенцию в сочетании с внутренней контрреволюцией.

Проживая за границей, эмигранты были оторваны от России, поэтому, вполне естественно, не могли оценить масштабов и результатов, происходивших там перемен, понять их внутренний смысл, увидеть в них созидательное начало, а не просто агрессивную политику своих противников. Они смотрели на отдельные события, но в силу своей удаленности, политической непримиримости и ряда других причин, просто не могли (а порой не хотели) увидеть картину в целом.

В начале 1920-х гг. эмиграция оценивала российские события не столько рационально, сколько эмоционально, пребывая под впечатлением личных переживаний и потрясений первых лет революции и гражданской войны. Приход большевиков к власти считали не более чем временным явлением, российским парадоксом, который неизбежно придет к своему логическому завершению в ближайшее время. Отсюда и отношение большинства эмиграции к советскому строю как временному, не имеющему под собой исторической базы, сознательное упрощение происходящего.

По мере укрепления советской власти меняется и ее восприятие в эмигрантской среде. Время борьбы с большевизмом ушло в прошлое, трансформировалась сама власть. В связи с чем к концу 1920-х — началу 1930-х гг. среди русских, проживающих за границей, становится весьма популярна идея «национального перерождения» коммунистической власти и советского бонапартизма.

Чем дольше длилась эмиграция, тем менее объективным было ее восприятие советской действительности. Проживая за границей, эмигранты были оторваны от России, поэтому, вполне естественно, не могли оценить масштабов и результатов, происходивших там перемен, понять их внутренний смысл, хотя общие тенденции развития оценивали достаточно верно. Время делало свое дело — реальные планы и действия по возвращению на Родину вытеснялись надеждами и иллюзиями. Если для Советского правительства эмиграция начала 1920-х гг. представлялась грозной военной силой, способной подняться против РСФСР и поднять против него другие страны, то эмиграцию 1930-х гг. советские власти в расчет уже не брали.

Надо учитывать и то, что к концу 1920-х гг. происходит сужение информационной базы эмиграции о Советской России. Скудость информации и ее недостоверность накладываются на охлаждение эмиграции к политической жизни в силу обустройства собственного быта, утраты иллюзий о скором падении власти большевиков и возвращении на Родину. Все это приводит к тому, что уже к концу 1920-х гг. советская тема обсуждается, скорее, по инерции, не так детально, не так правдиво, даже и не так предвзято, как это было в начале того же десятилетия. Практически перестают публиковаться научные работы, посвященные отдельным аспектам деятельности советского государства. Поэтому, если для эмиграции первой половины 1920-х гг. Советская Россия была еще реальностью, которую некоторые из эмигрантов знали не понаслышке, то СССР для многих являлся уже абстракцией. Теоретически зная основные советские законы, указы и постановления, будучи в курсе большинс -тва событий, происходивших на Родине, эмигранты лишь отдаленно представляли, что же это действительно была за страна (многим это было и неинтересно); тем более с трудом представляли они, как смогут вернуться.

В конце 1930-х гг. интерес к российской действительности среди эмигрантов еще больше идет на убыль. Как считает исследователь А. Б. Шатилов, «это связано с демографическими и геронтологически -ми изменениями в русских диаспорах, с истечением «срока давности» гражданского конфликта, с интеграцией беженцев в политическую, экономическую и культурную жизнь других стран», а также со стабилизацией советской системы и безуспешных попыток ее ликвидации[4]. К этому необходимо, на наш взгляд, добавить и политическую ситуацию, в которой оказались русские эмигранты, проживавшие в Европе, в которой уже шли военные действия. При оценке советских событий 1930-х гг. политики и ученые-эмигранты оперировали, как правило, старыми мерками, совсем забывая о том, насколько сильно изменилось советское общество, о том, что появилась новая формация — советский человек, что появилось новое поколение, для которого не может быть иного пути, кроме советского. Ближе всех к пониманию современных процессов стояли молодые эмигрантские партии, появившиеся уже за границей.

Довольно точная, на наш взгляд, характеристика отдаления эмиграции от России дается в выступлении одного из немногих русских, бежавших из Советского Союза в начале 1930-х гг. Выступая перед эмигрантами, на вопрос о том, что думают в России об эмиграции, последовал следующий ответ: «Правильно было бы ответить, что ничего не думают. Думали различно. Вскоре после переворота возлагали кое-какие надежды, думая, что она может повлиять на Европу. Потом наступило разочарование, почувствовалась даже неприязнь. Вспоминали выражения «лается, как пес из-под ограды». Пятнадцатилетнее отсутствие из отечества — срок большой: большинство из вас забыто». Подводя итог, он сказал: «Вы правы, говоря, что вашим предшественникам в эмиграции было легче работать, ибо связь с Россией и с единомышленниками там была возможной, тогда как теперь это почти неосуществимо»[5].

Наглядным показателем интереса к СССР, который можно выявить не только субъективно, но и объективно (математическими методами), служит количество эмигрантских публикаций по проблеме в разные периоды. Кроме того, важно сопоставить теорию и практику, т.е. выявить количественные показатели не только теоретических размышлений, но и конкретных действий, связанных непосредственно с политикой СССР. И здесь, безусловно, также можно выделить четкую закономерность. Высокая активность эмиграции в первой половине 1920-х гг. в отношении Советской России (проявлявшаяся в различных областях: создание комитетов помощи голодающим в России; оказание материальной и моральной поддержки политзаключенным; участникам Кронштадтского мятежа; петиции, декларации, участие в международных конференциях, встречи с дипломатическими представителями и другие действия с целью убедить международное сообщество не признавать правительство большевиков; выступления против религиозных притеснений; активизм в самой Советской России и т.д.). Далее следует период затишья эмигрантской активности в отношении СССР. Всплеск интереса к СССР вызывают предвоенные события, начавшаяся Вторая мировая, а затем и Великая Отечественная война, которые проявляются как в увеличении публикаций на эти темы, так и в конкретных активных действиях эмиграции (участие русских формирований в гражданской войне в Испании, в советско-финской войне, активизация военных формирований на Дальнем Востоке и их сотрудничество с Японией и т.д.). Эти события вновь вызывают оживленные споры в эмиграции, касавшиеся определения ее собственной позиции в отношении Советского Союза, но уже не только и не столько как обособленной единицы, а как части мировой системы. Великая Отечественная война поставила на повестку дня один, главный вопрос: Советская Россия — это нелюбимая мачеха или все-таки Родина-мать, которой угрожает опасность и которую надо защищать. Она окончательно разделила эмиграцию. С началом войны стало понятно, что ни политические разногласия по современным вопросам и по вопросам будущего устройства России, ни личные амбиции, ни религиозные противоречия, ни какие-либо другие спорные моменты не имеют больше значения. Отношение к Родине стало определяющим, а на наш взгляд, таковым и было всегда, хоть и не столь явно, являясь солью всех проблем и разногласий эмиграции.

 



[1] Гуль Р. Жизнь на Фукса. / Р. Гуль. - М., Л., - 1927, стр. 152

[2] Белова Е. И. Демократическая эмиграция о советской государственности /Е. И. Белова // Зарубежная Россия. 1917—1939. — Сб. ст. — СПб., — 2000, стр.41

[3] Пятницкий Н.В., полк. Красная Армия СССР. /Н. В. Пятницкий. Вып.1—3. — Париж: Офицерская школа усовершенствования военных знаний при I отделе Русского Общевоинского Союза в Париже, — 1931—1933; Беем А. Л. Судьба повышенного образования в СССР. / А. Л. Беем./ Прага: Педагогическое бюро по делам средней и низшей русской школы. — 1927; Бензин В., Тесарек Р. Моторная вспашка как средство в борьбе с голодом в России / В. Бензин. / Русское экономическое общество в Лондоне. — Прага

[4] Россия в новое время: Образование России в духовной жизни и интеллектуальных исканиях XIX — нач. XX в.: материалы Российской межвузовской конференции. М., 1998, стр. 119

[5] ГАРФ. Ф. 9145. Оп. 1. Д. 25. Л. 1