Иванов К. Научная революция в фокусе гендерных исследований, обзор работ по феминистской истории науки.

Я ничего не скажу о Фантине — это мечтательница, задумчивая, рассеянная, чувствительная; это призрак, принявший образ нимфы и облекшийся в целомудрие монахини, которая сбилась с пути и ведет жизнь гризетки, но ищет убежища в иллюзиях, которая поет, молится и созерцает лазурь, не отдавая себе ясного отчета в том, что она видит или делает; это призрак, который устремил взор в небеса и бродит по саду, где летает столько птиц, сколько не насчитаешь во всем видимом мире!

 

Виктор Гюго. Отверженные

 

Что важнее в науке — умение чувствовать или способность понимать? В какой мере воображение может участвовать в конструировании истинного представления о мире? Как создается само это представление — пассивным отражением или реактивным захватом? Каковы отношения между утопией и позитивным знанием? И какова роль непредсказуемости в совершении научных открытий? Значимы ли для роста и распространения научного знания такие, на первый взгляд, обыденные вещи, как любовь, забота, сексуальные отношения, удовольствие, страдание? Вот лишь немногие вопросы, ставшие актуальными в альтернативной истории науки, развиваемой представительницами гендерных исследований.

Подробнее...

Зенько Ю. М. Органы чувств: сенсуалистский и христианский подходы.

В европейской науке до сих пор господствует сенсуализм – философское гносеологическое учение, признающее ощущения единственным источником познания. И это не случайно и связано с условиями возникновения и формирования самой европейской науки. В первую очередь здесь сказались ее секулярные, антицерковные тенденции: наука попыталась противопоставить религиозной вере эмпирическое знание о внешнем сенсорно воспринимаемом мире. Таким образом, сенсуализм был тем фундаментом, на котором строилась западная философия и наука, а во многом и обыденная жизнь. Неудивительно, что практически все западные психологические и педагогические учения также сенсуалистичны и по форме и по содержанию. Мало того, что они ставят сенсорику во главу всех своих теоретических построений, кроме того, и в практическом плане они уделяют ей непропорционально большое внимание. В результате этого весь человек, наделенный сознанием и самосознанием, волей, памятью, вниманием, эмоциями и т. д., сводится до уровня "человека ощущающего", что, конечно же, просто недопустимо. Западный сенсуализм перешел и в американскую науку, в которой он получил еще большее развитие: особенно в бихевиоризме и когнитивной психологии.

Подробнее...

Емельянова М. А. Стратегия искусства по Бодрийяру.

Ситуация постмодерна охватывает всю социокультурную сферу. Меняется исходная интуиция новоевропейской парадигмы восприятия культуры. Это проявляется уже в самой интерпретации постсовременности. Если раньше процесс модернизации был неразрывно связан с идеей линейного прогресса человечества, доминирования будущего над прошлым и настоящим, нового над старым, то постмодерн утрачивает веру в предопределенность прогрессивного развития. Условным становится различения «старого и нового», возрождается образ циклического течения исторического времени - «вечного возвращения того же самого» (Ф. Ницше), а культурное творчество становится бесконечным «цитированием». Во французском языке есть глагольное время, которое называется future anterieur (предшествующее будущее), так вот, по Лиотару, постсовременность - это и есть такое парадоксальное будущее. Еще один штрих к портрету постмодерна - тезис об «исчезновении реальности», замене её системой «симулякров» (Ж. Бодрийяр). Под симулякром Бодрийяр понимает знак, который не имеет аналога в реальности; это как псевдовещь, замещающая «агонизирующую реальность» постреальностью посредством симуляции, выдающей отсутствие за присутствие, стирающей различия между реальным и изображаемым. Культура всегда создавала симулякры с помощью ритуала, мифа, религии, науки, искусства, но масштабы нынешней симуляции беспрецедентны в истории, поскольку система симулякров, или, как сейчас говорится, «виртуальный мир», возникает на постоянно развивающейся основе современных информационных технологий. Бодрийяр оценивает положение вещей в современном мире следующим образом: «я сказал бы, что это — состояние после оргии. Оргия — это каждый взрывной момент в современном мире, это момент освобождения в какой бы то ни было сфере. Освобождения политического и сексуального, освобождения сил производительных и разрушительных, освобождения женщины и ребенка, освобождения бессознательных импульсов, освобождения искусства» [Бодрийяр 2003: 4].

Подробнее...

Емельянова М. А. «Философия подозрения» в XX веке. Барт и Бодрийяр.

В статье рассматривается актуальный вопрос о семиологических основаниях одних из самых известных французских критиков современности: Ролана Барта и Жана Бодрийяра. На основе работ философов раскрывается роль и значение денотации и коннотации в искусстве. Показывается место Барта и Бодрийяра в философской традиции «подозрения». В «философии подозрения» структура мысли представляется как взаимодействие условий её генезиса воспроизводства и её внутреннего содержания и смысла. На стыке этих двух сторон появляется поле возможных толкований мысли, а также возможность диалога в понимании мышления и интеллектуальной истории.

 

 

 

Иммануил Кант в своей знаменитой «Критике чистого разума» заметил: «Умение ставить разумные вопросы есть уже важный и необходимый признак ума или проницательности»1. Действительно, верно поставленный вопрос может стать основанием если не для системы, то для продуктивной критики. Одной из таких форм критики стала «философия подозрения» XIX в., успешно коррелировавшая с данными современной ей науки. Можно сказать, что всё нараставшее «подозрение» стало одним из главных умонастроений рубежа XIX и XX веков, ведь не будет большим преувеличением увидеть сходство между подозрительностью Маркса в отношении капиталистического производства, подозрительностью Ницше к старательно скрывающей свою генеалогию морали, подозрениями/прозрениями П. Жане и З. Фрейда относительно скрытых причин человеческих поступков и, наконец, открытием Рентгена, позволившим увидеть доселе скрытые тайны человеческого тела.

Подробнее...

Шишков А. Церковная автокефалия через призму теории суверенитета Карла Шмитта.

Audrey Shishkov

Church Autocephaly Through the Lens of Carl Schmitt's Theory of Sovereignty

Andrey Shishkov — Research Fellow of the Sst. Cyril and Methodius Post-Graduate Institute of the Russian Orthodox Church; Consultant of the Synodal Biblical and Theological Commission of the Russian Orthodox Church (Moscow, Russia). Этот адрес электронной почты защищен от спам-ботов. У вас должен быть включен JavaScript для просмотра.

The article discusses the issue of the church autocephaly through the leus of the Carl Schmitt's theory of sovereignty. It starts from the premise that the concept of autocephaly is synonymous with sovereignty iu the area of the inter-Orthodox relations. He uses Carl Schmitt's concept of sovereignty-as-exception as an analytical tool seeing proclamation of autocephaly by a local church as introducing a state of emergency (exception), from which, in turn, sovereignty is born. As an example, the article considers the history of the Russian autocephaly. The article also introduces the distinction between sovereignty and its limited version, which arises in situations when a mother-church grants autocephaly to her part. An alternative model is the Church of Constantinople's sovereignty derived from the "primacy of honour" in the Orthodox diptychs. In this respect, the article considers the prospective Pan-Orthodox Council as claiming the supreme authority in Eastern Orthodoxy.

Keywords: autocephaly, Carl Schmitt, ecclesiology, Ecumenical Patriarchate, exception, inter-Orthodox relations, Pan-Orthodox Council, Russian Orthodox Church, sovereignty, state of emergency.

Подробнее...

Шабуров Н. В. Кирилл Александрийский и герметизм.

Сборник "Мероэ". Вып. 4. М., 1989. С. 220-227.

Христианству, чтобы стать господствующей религией Римской империи, было необходимо выдержать упорную идейную борьбу с многочисленными языческими религиозными культами и философскими течениями и одержать в этой борьбе победу. Это было нелегкой задачей: ведь язычество опиралось на многовековую религиозную традицию и в его распоряжении был изощренный и утонченный понятийный аппарат, созданный эллинскими философскими школами, христианство же было молодой религией (что само по себе, вне зависимости от содержания христианского вероучения, снижало ценность этой религии в глазах традиционалистского античного общества), и его первым адептам были достаточно чужды идеи греческой философии1. Между тем для привлечения на свою сторону образованной части общества христианству нужно было доказать свой традиционализм (при этом сохранив свою оригинальность и принципиальную противоположность языческим религиям) и включить наиболее приемлемые для себя идеи и, главное, логический аппарат античной философии2. 

Герметизм являлся достаточно влиятельной религиозно-философской системой, подкрепленной авторитетом своего мифического пророка, и неудивительно, что авторитетнейшие христианские писатели цитировали герметические трактаты, полемизировали с ними, зачастую подпадали под их влияние. При этом отношение к этим трактатам и к их мифическому автору колебалось от решительного осуждения до признания их близости христианскому учению. Это объясняется как разницей во взглядах отцов церкви на отношение к античному наследию в целом, так и конкретной исторической ситуацией: взаимоотношения между герметизмом и христианством не были одинаковыми в разное время и в различных частях империи3.

Подробнее...

Шабуров Н. В. Восприятие герметизма идеологами раннего христианства (Лактанций и Августин).

Неизвестный мастер XV в., расписывавший Сиенский собор, изобразил рядом Гермеса Трисмегиста и Моисея2. Каким образом рядом со столь почитаемым в христианстве еврейским законоучителем оказался греко-египетский не то бог, не то мудрец, которому приписывались многочисленные произведения отнюдь не христианского характера? Конечно, это стало возможно в результате перемен исторического и культурно-идеологического характера, происшедших к XV в. в Италии. Но не только поэтому.

Подробнее...

Шабуров Н. В. Христианская антропология Немесия Эмесского.

Имя епископа Эмессы Немесия практически не известно у нас даже среди людей образованных, интересующихся философией и богословием. Он не упоминается в недавно изданных по-русски трудах по патристике Г. Флоровского, И. Мейендорфа, О. Клемана. Лишь А.Ф. Лосев посвятил ему несколько страниц в восьмом томе своей монументальной "Истории античной эстетики", но отозвался о нем не очень лестно. А между тем труд Немесия "О природе человека" представляет собой попытку (и попытку в основном удавшуюся) создания христианской антропологии, опираясь на лучшее, что было создано в науке о человеке как античными философами и учеными, так и отцами Церкви.

Подробнее...

Смирнов А. Достоевский и Ницше.

Для многих сопоставление нашего знаменитого писателя Достоевского с модным в настоящее время философом Ницше может показаться несколько странным и, пожалуй, даже, натянутым и фальшивым. Что может быть общего между этими двоими писателями, диаметрально расходящимися в своих конечных выводах касательно вопросов о смысле и цели человеческой жизни, о нравственных идеалах человека, о значении христианства в истории культуры и т.д.? Один является страстным защитником и проповедником христианской любви и личного самоотречения в пользу служения ближним; он благоговейно преклоняется и перед евангельским учением и перед высокими идеалами русского православия; для него ненавистно всякое проявление эгоизма, в котором он видит признак отрицания высшей культуры. Напротив другой, с какою-то самодовольною гордостью, называет себя антихристом и полагает задачу своей литературной деятельности в коренном разрушении всех тех нравственных ценностей, которые были установлены христианством. Ницше злобно издевается над евангельским учением о кротости, милосердии, самопожертвовании за других и т.д. Мало того, он видит в этом учении основную причину духовного и физического вырождения современных поколений, так как де христианская благотворительность и сострадание только плодят больных и слабовольных людей, которые без посторенней поддержки скоро погибли бы в борьбе за существование и таким образом расчистили бы почву для высшей породы людей, сильных своим телом и «волею к власти».

Подробнее...

Туберовский А. М. Сладость бытия. Против самоубийства.

Содержание

Пролог 1. Объективно-социологическая точка зрения 2. Субъективно-психологическая точка зрения Легенда: «Спор из-за жизни» 3. Адогматический тип самоубийства 4. Романический тип самоубийства Эпилог Приложение 

 

Пролог

Впечатления от самоубийства, невольным свидетелем которого был лектор. Вопрос о причинах и устранении самоубийств. Точка зрения лектора.

Мм. Гг!

Сколько раз вам и мне приходилось слышать и читать о всякого рода самоубийствах! Берете ли в руки газету, вы непременно наталкиваетесь на самоубийство; читаете какой-нибудь большой роман, опять то же самое; смотрите в театре драму, видите самоубийцу. Словом, самоубийство сделалось какою-то необходимою, хотя и печальною принадлежностью каждого № газеты, каждого дня номера времени. Но никогда и нигде самоубийство не производит такого ошеломляющего действия, как в том случае, если вы сами становитесь вольными или невольными свидетелями этого поистине грозного явления. Так бывает, когда наблюдаешь пожар издали и вблизи. В первом случае скользишь только взором по небу, на котором ночью вырисовывается оранжевое пятно зарева или днем выгибается столб черного дыма и самодовольно думаешь, как спокойно и уютно под застрахованной крышей. Но стоит лишь загореться «самому» или кому-либо из соседей, тут только всем сердцем воспринимаешь горе ближнего.

Подробнее...