Постмодернистская религиозно-философская библиотека

Струполева Н. С. (Ставрополь) Перспективы микроисторического исследования церковной истории Северного Кавказа (по материалам церковно-приходских обществ Ставропольской епархии конца XIX – начала XX в.).

Современное состояние исторической науки открывает широкие перспективы для исследователя и позволяет перенести центр тяжести исторического познания на «феномен человеческой жизни в ее повседневности, во всех проявлениях и связях» [2, с. 25]. Изучение истории повседневности – поле, где с наибольшей полнотой осуществляется творческий синтез дисциплин практически всего гуманитарного цикла. Следует отметить, что реконструкция повседневной жизни людей неизбежно ставит ряд методологических проблем, которые связаны со сложностями обобщения и оценок многообразных, часто взаимоисключающих казусов, раскрывающих внутреннюю неоднородность и изменчивую динамичность хода повседневной жизни.

Изучение индивидуального поведения переключает внимание на особенное и уникальное, что задает историку новые масштабы: исследователи прибегают к микроанализу, чтобы, словно под увеличительным стеклом, разглядеть существенные детали изучаемого явления. Микроанализ позволяет увидеть преломление общих процессов «в определенной точке реальной жизни» [13, с. 172–174]. Проникнуть в глубь социальных процессов возможно через локализацию человеческих сообществ, что переносит историка в исследовательское поле «новой локальной истории» и позволяет считать «локальную историю» одновременно направлением и методом исторической науки. Исследование должно обязательно сопровождаться реконструкцией отдельных элементов в единую систему их взаимосвязей. Поэтому при изучении повседневности необходимо безусловное сочетание методов микро- и макроуровней исторического познания.

Какие перспективы открывают новые методологические подходы для церковной истории? Рассмотрим это на примере церковно-приходских обществ Северного Кавказа конца XIX – начала XX в. Во-первых, изучая историю Ставропольской епархии, выделим такую устойчивую локальную общность, как православный приход, являющуюся одновременно универсальным и уникальным локусом. Далее, в рамках прихода (не каждого, но многих) можно заметить наличие более мелкой группы – церковно-приходских обществ (в данной статье ограничимся церковно-приходскими братствами и обществами трезвости). Источником для изучения этих сообществ являются их уставы, переданные для регистрации в духовную консисторию. Практически в каждом уставе можно найти обязательное молитвенное поминовение членов братства, живых и умерших. Например, в уставе церковно-приходского братства ст. Белореченской (1896 г.) сказано: «Братчики имеют свой общий синодик о здравии живых, а равно и о упокоении скончавшихся их сотрудников, по которым ежегодно в день открытия св. мощей покровителя братства свт. Феодосия Черниговского 9 сентября совершается богослужение и молебен о здравии членов братства, а также ежегодно 20 октября (то есть в день смерти императора Александра III. – Н. С.) совершается Божественная Литургия и панихида по в Бозе почившем императоре Александре III и членам братства» [4, с. 4]. С точки зрения позитивистского подхода к иследованию факт молитвы друг за друга группы религиозных людей не несет в себе никакого эвристического потенциала не только для понимания истории России в целом, но и для изучения церковно-приходских обществ Северного Кавказа. Однако изучение приходской жизни с точки зрения феномена коллективной памяти (memoria), в том числе и литургической, может открыть новый смысл в известных и малозначительных социальных практиках. В рамках этого подхода представляет ценность идея о «нерасторжимом сообществе живых и мертвых» и о «памяти, которая формирует общность» [1, с. 170–198]. Коллективная memoria является важным консолидирующим моментом для образования группы, не связанной кровным родством.

И опять зададимся вопросом: как взаимная молитва и поминание на богослужении формируют группу? Или точнее, как воспринимают эту молитву сами верующие? Для ответов на эти вопросы обратимся к православному учению о таинствах. В литургическом поминовении осуществляется общность живых и мертвых, духовное единство членов Церкви (представленных в каждом храме его прихожанами) как нераздельного Тела Христова в таинстве. Произношение имен на богослужении соединяет всех возглашенных в некое сообщество, независимо от их фактического присутствия в храме. Приходской храм во время церковной службы собирает в своих стенах всех присутствующих и отсутствующих, живых и умерших прихожан. Постоянное литургическое поминовение святого (праздника, иконы), в честь которого освящен храм, частое обращение к нему с молитвой включают святого покровителя в мемориальное общество. Сообщество становится значимым, полноценным, находит свое место в божественном миропорядке после избрания небесного ходатая и включения его в данную группу. Таким образом, малозначительный исторический факт молитвенного поминовения братчиков открывает перед исследователем механизм группообразования в приходах Ставропольской епархии. Более глубокое понимание исторических реалий достигается на пересечении «истории коллективной памяти» и литургики.

Продолжаем всматриваться в источник и замечаем, что в мемориальные группы включены не только небесный покровитель храма или общества, местные жители, но и представители светской и церковной власти, не причисленные к лику святых. Центральное место в братствах занимают члены царской фамилии, события из их жизни, имеющие государственное значение, сам император. Опять, казалось бы, малозначительная с точки зрения исторической новизны и исследовательских перспектив практика. Напрашивается простое объяснение этого явления: царствующие особы поминались за богослужением и в молитвословах, издаваемых синодальной типографией. Можно предположить, что их включали в синодики «по привычке», не задумываясь, считая, что «так положено», или приходское духовенство, дабы показать свою лояльность власти, записывало в уставы молитву за царя. В советской историографии часто, не найдя другого объяснения, обвиняли авторов источников в непонимании. Однако анализ уставов указывает, что инициатива исходила от прихожан, а молитвенное воспоминание царя было делом вполне осознанным и чрезвычайно важным. Например, Новощербиновское братство великомученика Артемия (1900 г.) учреждено «в благодарную память о незабвенном в Бозе почившем Царе-Миротворце, императоре Александре III». В числе целей общества указано, что «в видах увековечения памяти о почившем в Бозе государе императоре Александре III братство имеет соорудить икону св. вмч. Артемия, воспоминаемого Церковью в день блаженной кончины Царя-Миротворца, служить в этот день ежегодно панихиды об упокоении души его и устраивать поминальные обеды» [5, с. 3–5]. Несмотря на то что святым покровителем общества является великомученик Артемий, основную консолидирующую функцию выполняет царь. Он включен в мемориальное сообщество и незримо присутствует среди братчиков, великомученик Артемий избран во главу братства постольку, так как он имеет отношение к покойному императору. Общество ст. Калужской «по выслушании извещения о благополучно совершившемся Священном Короновании Их Императорских Величеств Государя Императора Николая Александровича и Государыни Императрицы Александры Федоровны и по совершении молебствия порешили ознаменовать сие радостное всероссийское событие устройством одноклассной церковно-приходской школы и учреждением братства во имя Рождества Пресвятой Богородицы» [3, с. 2].

Что ценного дают историку эти подробности? Позитивистская методология maksimum позволит сделать вывод о «наивной вере в царя» или беззаветной «преданности царю русского народа» (в зависимости от идеологических предпочтений). Как было рассмотрено выше, литургическая memoria, кроме религиозных функций, выполняет социальную функцию группообразования на уровне микрогрупп, а включение царствующего дома в состав «своей» группы (братства, прихода), регулярное молитвенное воспоминание с произношением имени делают верховную власть «своей», «близкой», законной, в смысле признания данной группой людей. В связи с рассмотренным сюжетом следует упомянуть о таком направлении современной историографии, как политическая антропология, переносящем акцент с традиционного для политической истории исследования институтов власти на изучение их функционирования в определенном историко-культурном контексте [12, с. 25, 403–424; 15]. Данное направление изучает символическую природу феномена власти, социокультурные механизмы власти и подчинения, двойственную природу «профанного» и «сакрального» в восприятии верховной власти и т. д. В рамках данного направления напрашивается вывод, что включение почивших императоров в свою общину и прославление деяний здравствующих как священных свидетельствуют о сакрализации царской власти и ее мощнейшей группообразующей роли для православных братств Ставропольской епархии. В основе сакрализации власти лежат религиозные чувства и потребности, но для социума выполняется важная функция легитимизации власти, позволяющая сохранять гражданский мир и политическую стабильность в обществе.

И сейчас уместно задать первоначальный вопрос в ином ракурсе. Какие перспективы открывает изучение церковной истории для понимания глобальных макроисторических процессов в России? Вернемся к источнику. С 1906 г. фигура императора совершенно исчезает из уставов церковно-приходских братств, как исчезает и обязательное упоминание о молитве братчиков друг за друга и за своих «скончавшихся сотрудников» [8; 9; 10; 11 и другие]. Этот факт нельзя рассматривать как трансформацию литургической memoria, так как роль мемориальных групп в это время успешно выполняют общества трезвости. Обязательное молитвенное поминовение живых и умерших членов является одним из важнейших пунктов в уставах церковных обществ трезвости. Так, по уставу общества в честь Успения Пресвятой Богородицы и преподобного Серафима Саровского станицы Ладожской (1903 г.) «имя каждого члена записывается в годовое поминание и поминается о здравии по воскресным дням на вечерне, по прочтении акафиста. Имена умерших членов записываются в синодик для поминовения в течение года» [6, л. 5]. Примечательно, что до XX в. ни в одном уставе не оговорено обязательное молитвенное воспоминание. Этот непременный элемент христианской жизни находит отражение в уставах только с началом нового века. Более того, после глубоких социальных потрясений 1905–1907 гг. поминальная традиция обществ трезвости усложняется [7, с. 85–86]. Таким образом, общества трезвости переняли мемориальную традицию православных братств именно в тот момент, когда последние ее утратили. Однако при внешней схожести религиозных традиций приходских братств и обществ трезвости их существенно отличает одна деталь: братчики неуклонно включали в свою общину государя, трезвенники никогда не поминали монархов и членов царской фамилии. Следовательно, новые приходские организации продолжали выполнять группообразующую роль для своих локусов, но утратили функцию легитимизации власти.

Перенос изысканий в область исторической этнологии выводит нас на самый глубокий и протяженный во времени уровень исторических процессов. В данном случае мы имеем уникальную возможность наблюдать ментальные процессы в момент кризиса. Каждый этнос имеет защитные механизмы (неосознанные или полуосознанные), предотвращающие его от распада. Структурообразующие моменты этнического бессознательного включают такие образы, как «образ себя», «образ покровителя», «образ врага» и т. д. Причем наполнение этих образов в разные периоды жизни этноса могут быть различны. Неизменными остаются «общие приписываемые им характеристики и их диспозиция – расположение друг по отношению к другу и характер их взаимодействия» [14, с. 220–228]. В русском этническом сознании функцию защитника выполнял особый мифологизированный образ царя. Царь виделся народу как «свой» (в отличие от государственной администрации), он понимал и разделял все надежды и стремления народа, занимался хлебопашеством, распространялись мифы о скитающемся «истинном царе», скрытом под одеждой странника, и т. п. [14, с. 266–271]. Образ себя соотносился, прежде всего, с общиной. На примере церковных братств Ставропольской епархии можно увидеть, как «на практике» реализовывались традиционные этнические схемы в отдельно взятом коллективе. После событий 1905 г. образ царя утратил функции защитника, что не только отразилось в уставах православных братств Ставропольской епархии, но и сказалось на их жизнеспособности. Однако в сознании не может быть «пустот», поэтому спонтанно начинается процесс заполнения традиционных схем новым содержанием.

Подведем итоги. Междисциплинарный подход к исследованию, методологический плюрализм, новые направления в науке позволяют понять историю как многослойный процесс. Изучение несущественных с точки зрения позитивизма практик отдельных микрогрупп имеет огромный потенциал. Историк видит, как не на бумаге под пером законодателя, а в сознании людей и их повседневной жизни практически происходили те или иные полуосознанные и неосознанные социальные процессы. Погружение в глубь исторического материала стирает границу между историей «светской» и «церковной». Выводы, полученные при микроисследовании церковно-приходских православных обществ Северного Кавказа конца XIX – начала XX в., позволяют выйти не только за рамки локальной истории, но и за пределы истории Церкви. Они дают материал для более глубокого понимания макроисторических процессов во всем российском обществе начала XX в.

________________________________________________

1. Арнаутова Ю. Е. От memoria к «истории памяти» // Одиссей. Человек в истории. М., 2003.
2. Барг М. М. О категории «Цивилизация» // Новая и новейшая история. 1990. № 5.
3. ГАСК. Ф. 135. Оп. 54. Д. 505.
4. ГАСК. Ф. 135. Оп. 54. Д. 793.
5. ГАСК. Ф. 135. Оп. 58. Д. 948.
6. ГАСК. Ф. 135. Оп. 61. Д. 1341.
7. ГАСК. Ф. 135. Оп. 64. Д. 812.
8. ГАСК. Ф. 135. Оп. 65. Д. 135.
9. ГАСК. Ф. 135. Оп. 66. Д. 1039.
10. ГАСК. Ф. 135. Оп. 66. Д. 1076.
11. ГАСК. Ф. 135. Оп. 70. Д. 2575.
12. Ле Гофф Ж. Средневековый мир воображаемого. М., 2001.
13. Леви Дж. К вопросу о микроистории // Современные методы преподавания новейшей истории: Материалы из цикла семинаров при поддержке TACIS. М., 1996.
14. Лурье С. В. Историческая этнология. М., 1997.
15. Уортман Р. С. Сценарии власти. Мифы и церемонии русской монархии. Т. 1: От Петра Великого до смерти Николая I. М., 2002.